Словно прочитав ее мысли, с дивана весело засмеялась Лена:
— Ты не бойся, что дед разнервничается. Он же ужас какой любопытный, да и нервная система у него покрепче нашей будет.
Старик озорно подмигнул Соне, и она тоже рассмеялась, испытав острое чувство облегчения. Чудо, как ей было хорошо с этими людьми.
— В общем, со мной на одной лестничной площадке много лет жила семья, — начала она свой рассказ. — Мать несколько лет назад умерла, и отец остался вдвоем с сыном. Он у них с детства был на инвалидности, ментальное расстройство.
Я много лет их знала, но особо не общалась, тем более что людьми Галактионовы были замкнутыми и закрытыми. То ли из-за болезни сына стеснялись, не знаю.
— Погоди, тараторка. — Федор Иванович остановил ее движением руки. — Ты мне вот что скажи, правильно ли я понял, что твоим соседом был Борька Галактионов?
— Ну да. — Соня чувствовала себя немного сбитой с толку. — А вы что, его знали?
— Знал, и очень хорошо, правда, давно то было. И что же, Борька умер, и ты имеешь основания полагать, что к его смерти причастен Николай Ровенский?
— Ну да.
Понимаете, я нашла дневник. — Соня взяла себя в руки и дальше рассказывала четко, не отвлекаясь на второстепенные мелочи.
О запахе, который тревожил ее долгие месяцы. О том, как была понятой. О том, как нечаянно захватила тетрадку, в которой нашла стихи Блейка и рисунки, в том числе портрет Николая Модестовича. О странной реакции своего научного руководителя и о том, что вот уже третий день он не ходил на работу.
Золотарев слушал внимательно, сдвинув брови, из-под которых по-прежнему ярко-ярко светили его глаза.
Иногда задавал уточняющие вопросы, иногда жевал губами. Лицо его выражало все большую задумчивость.
— В общем, их что-то связывает, — убежденно закончила свой рассказ Соня. — И я понимаю, что эта связь тянется из давних лет, потому что за последние годы я никогда Ровенского в своем подъезде не видела. И да, я знаю, что до конца восьмидесятых годов прошлого века Борис Авенирович работал в университете, причем на кафедре английского языка.
Может быть, тогда произошло что-то такое, из-за чего они стали врагами. А в том, что они враги, я даже не сомневаюсь. Это в дневнике Саши Галактионова написано. Правда, стихами Блейка, но все же.
— Да, Блейка, — пробормотал Золотарев. — Что ж, ты все правильно вычислила, девочка моя. И Блейк в этой тетради выглядит очень символично, потому что именно из-за Блейка они и поссорились.
— Галактионов и Ровенский?
— Да.
