У спутницы пробудился аппетит, даже не смущал запах разогретой тушёнки. И разговор у них начался застольный, какой-то семейный.
— Здесь должен быть пологий подъём в горы, — предположила Алефтина. — По руслу этой речки... Она течёт в каньоне и без водопадов. Как на границе тьмы и света. Помнишь? Сейчас попробую воду. Если вкус совпадает...
Её фантазии иногда становились беспредельными, и надо было привыкнуть к ним, чтобы терпеть.
— Говоришь так, будто уже была здесь, — прошептал он: голос после морозного воздуха и ветра в тепле садился в нуль.
— Много раз видела портал, — призналась она. — В воображении... И даже написала картину. Она называлась «Слияние».
Он хорошо помнил это полотно и никак уж не подумал бы, что на нём изображён портал.
— О ней мечтал Мешков, — вспомнил Терехов. — Просил добыть её у тебя. Три миллиона обещал.
— Три миллиона чего?
— Денег, — пожал он плечами.
Шаман и всё с ним связанное ей сейчас было неинтересно.
— Так жаль стало бросать её в огонь. И оставить тоже не могла... Но я не об этом.
Мы сегодня переночуем, а завтра попытаемся подняться на плато. На снегоходе...
Она попила воды из чайника и вдруг зажала рот, вскочила и бросилась в дверь, чуть не завалив чум. «Липучки» на входе оказались прочными и откинуть два клапана, предварительно не разлепив их, было нельзя, а ещё на пути висела противомоскитная сетка. Спутница выпуталась наконец-то из завес, выскочила на улицу, и он услышал, как её стошнило. Он тут же налил воду в кружку и попробовал: обыкновенная, как везде.
Не гадость, не уксус и не моча...
Алефтина вернулась минут через пять, продрогшая и вымороченная, однако безошибочно нашла в рюкзаке зубную щётку, пасту и налила в кружку той же талой воды. Причём, он всякий раз отмечал, что движения в темноте у неё точные, выверенные — видела своим совиным зрением всё.
На улице она почистила зубы, вернулась, сильно качаясь, не смогла заделать вход и прилегла на раскинутый спальник. Терехов поправил и залепил клапаны, подбросил дров в печку.
— Меня укачало, — то ли пожаловалась, то ли оправдалась спутница.
— И натрясло...
На снегоходе не укачивало и вообще не трясло, ибо весь день катались по чистому или слегка припорошенному льду, ровному, как столешница.
— Голова кружится и болит, — продолжала она выдавать знакомые по Укоку симптомы. — Ноги ватные, морозит... И тошнота.
— У тебя похмельный синдром, — поставил он диагноз.
— Что значит похмельный? — после паузы и с вызовом спросила Алефтина.
Терехов усмехнулся.
