К тому же, сложно отказать себе в удовольствии снова пройтись вместе по этой крепостной стене. Ангел, конечно, не вспомнит, но это, быть может, и к лучшему — не зря свежеиспеченные духи добра первые несколько столетий не должны помнить своих прошлых жизней. Вопреки убеждённости ряда шизотериков, время от времени вспоминающих себя Клеопатрами и Цезарями, реальность более… скажем так, кучерява. И лично мне много раз приходилось наблюдать, как для человеческих колдунов и шаманов воспоминания о прошлых жизнях оборачиваются полным безумием: психика людей не предназначена для груза многовековой памяти, что бы они там о себе на эту тему ни думали.
Они даже от пары-тройки параллельных жизней частенько башкой трогаются, хотя доказано, что параллельные воплощения всегда более-менее совпадают. Ну, пол, вид, внешность и прочее. Куда уж им прошлые жизни! Воспоминания о самоощущении дерева, или о мучительной смерти волка, погибшего от охотничьей стрелы, или младенца, задушенного подушкой, или… Да много вариантов.
Уж сколько я оберегал эту конкретную душу, как мог, но всё равно был не прочь, чтобы ангел как можно дольше не помнила. Даже во вред мне. Всё же, перерождаясь в телах вечных магических созданий, бывшие люди тяжело переносят возвращение памяти. Понятно, что я в случае чего буду рядом и вытащу из любого безумия, но всё же... Пожалуй, лучше позже.
Но пройтись вместе с ней по стене Града, так или иначе — наслаждение, приятная дань памяти и ностальгии.
Причём особенно сладко осознавать, что она теперь вечная, как я — и полностью принадлежит мне.
Теперь-то точно не помрёт за первое попавшееся правое дело. Это я смогу обеспечить!
Вот прямо сейчас она сидит на моём плече, жмурится на рассветное солнце и осматривается по сторонам.
“Красиво.”
“А то, — согласился я, осторожно погладив мягкие перья, — очень. А сейчас станет ещё красивее. Я тебя возьму в руки, хорошо?”
“Хорошо, но…”
Дослушивать я не стал.
Отвести глаза немногочисленным смертным, прижать к себе голубя так, чтобы всем телом ощущать трепещущие под руками крылья и биение сердца, слишком большого и громкого для птицы, привычно пройтись по краю лёгкой, танцующей походкой, мимолётом отметить, что ветер поёт для меня сегодня как-то особенно упоительно — не то чтобы прямо так, как тогда, над Нилом, но почти… Почти…
А потом я, как был, в человеческом обличье и деловом костюме, шагнул со стены вниз.
