Оно универсально и для человечества, и для нас, вечных: жизнь обожает первыми подвернувшимися устами задавать нам вопросы, на которые очень больно отвечать. Такой уж у неё характер.
А ещё она поразительно иронична.
Я ведь сам помню времена, когда метался в ярости и обещал небесам, что отдам в обмен на проклятое кольцо всё на свете… И теперь моя судьба, единственная и неповторимая, смотрит мне в глаза, ехидно вопрошая: “Ну что? Готов отдать всё? Правда-правда? Точно-точно?”
И голубь на плече сжался, дрожит слегка, что совсем не дело.
И ускоряет принятие и без того очевидного решения.
Я даже рассмеялся от идиотизма происходящего.
— Нет, — ответил я просто, одновременно Ростовщику, жизни и самому себе из прошлого, — птицу не отдам. Проси что-то другое — или наплевать.
Полагаю, это единственный случай на моей памяти, когда мне довелось наблюдать в многочисленных глазах Ростовщика искреннее и глубокое изумление.
— Ты что, не понял, Шаакси? Речь о кольце! Том самом!
— Понял-понял, — кивнул я.
— Но видишь ли, я своих птиц не раздаю. Вопрос принципа. Даже в обмен на мерзкие древние побрякушки, сомнительные плоды творчества спятивших человеческих царьков. Обмен совершенно неравноценный.
Ростовщик склонил голову набок. В какой-то момент мне показалось даже, что никакой он не гриб. Как будто его облик плывёт, подёргивается плёнкой, и под ним там что-то иное. На миг мне даже почудилось, что я вижу отсвет крыльев — не то белых, не то алых… Но потом передо мной снова стоял тот же самый гриб.
— О как, — сказал он. — А ты намного сложнее, чем я думал, Шаази. Что, неужели не хочется победить в этой гонке? Твои коллеги, знаешь ли, расстарались. Обещали мне всё на свете! Да и остальные не отстают… Такое уж свойство этой, как ты выражаешься, побрякушки: с самого первого дня, когда она была создана, все желали обладать ею."
"— Ни секунды не сомневаюсь, — передёрнул я плечами. — Сам бы отдал многое. Но — не всё на свете.
— Даже если на кону власть?
Серьёзно?
— Парень, я — демон тщеславия.
Я на своём веку повидал столько величий, что давным-давно получил прививку от желания стать “тёмным пластилином”. Власть, как минимум в той форме, которую может преподнести это колечко, мне совершенно неинтересна.
— О как. А свобода? — когда это, интересно, голос Ростовщика успел стать настолько глубоким, бархатистым и вкрадчивым.
Я поморщился.
Начинаю подозревать, что Ростовщик всё же из наших.
