Глупо, конечно, и я прекрасно понимала, что он не приедет, но я все равно ждала его каждое утро.
А потом начинался новый день. Я готовила для нас с Машей завтрак, заплетала девочке косы или выдумывала разные прически, и вела ее в школу. Девочка хорошо рисовала,и я записала ее на кружок живописи. Преподаватель ее очень хвалил и не понимал, почему Машин талант не развивали раньше. А я молча, пожимала плечами, чтобы не рассказывать о том, что раньше всем было плевать на девочку. Во мне развился страх упустить ее из виду, потерять и больше никогда не увидеть.
Я оберегала ее маниакально: уcтроилась на работу в школьную столовую помощником повара, чтобы быть ближе ребенку и всeгда знать, где она и что делает. Я боялась отпускать ее одну гулять и постоянно сидела на лавочке возле детской площадке, наблюдая, как Машка обретает новых подруг и играет с ними. Да и девочка боялась потерять меня из виду. Бывало, заиграется, а потом ищет меня глазами, убеждается, что я рядом. Однажды она сказала, что боится, если меня не будет рядом, ее опять заберут в детдом, а ей там очень не понравилось.
Маша уже большая девочка и прекрасно знает, кто ее мать. Меня она называла просто Верой. Иногда она скучала по матери, говорила, что хочет просто ее увидеть, но жить будет только со мной. В такие моменты мне хотелось рыдать, прижимая ребенка к себе. Я пообещала Маше, когда она вырастет, обязательно навестим ее мать. Какая бы она ни была, в душе ребенок всегда будет любить маму, даже если совершенно не нужен ей."
"Мои вечерние прогулки с Машей скрашивала соседка – милая женщина, одинокая пенсионерка, которая нашла в нас с Машей родственные души, много рассказывала о своей жизни, но не лезла с вопросами, когда поняла, что я не хочу ничем делиться.
Мы обменивались рецептами пирогов и угощали друг друга выпечкой. Машка души не чаяла в бабе Гале, сказав, что она похожа на ее бабушку. Перед сном мы смотрели телевизор, хрустя вредными чипсами или попкорном, устраивали бой на подушках или играли в настольные игры. Маша помогала мне готовить и убирать квартиру, охотно учась новому.
Когда девочка засыпала, для меня наcтупало страшное время. Я обнимала подушку и умирала от тоски. Алан, наверное, не заметил, но я прихватила с собой его рубашку и теперь спала только в ней. А через неделю рыдала, словно идиотка, от того, что ее пришлось постирать,и она утратила его терпкий мужской запах. Днем мои мысли занимали дела, работа и забота о Маше, а ночью, когда все стихало, ко мне приходил Н.
