Как тебе там в Англии, радужная моя Поняшка? Ты там впишешься, красивая, яркая… Я тебе нахуй не нужен.
Это нормально.
Я привык, что никому не нужен.
А Радужка в моем, таком непривычном сне всхлипывает, и я хмурюсь.
Нет, мне такой сон не нравится.
Зачем плакать? Надо смеяться! Я хочу, чтоб она смеялась!
Я поворачиваюсь к ней и смотрю в упор, немного удивляясь.
Она какая-то другая, моя Радужка.
Что-то изменилось… Нет ярких черных теней, делающих ее глаза глубже и порочней, нет пирсинга в брови.
И одета она почему-то не в привычный черный. И волосы убраны… Че происходит? Где моя Радужка?
Я зажмуриваюсь, старательно воскрешая в памяти знакомый образ, затем опять смотрю… Но ничего не меняется.
И Радужка все такая же, непривычная, заплаканная, с дрожащими губками… А теперь еще и озадаченная.
— Ты… Ты не спал? — брови сходятся на переносице, слезы мгновенно высыхают, а щеки краснеют от злости, — ты… Блин, Сом, вот ты гад!
Она порывисто вскакивает, и до меня только в это мгновение доходит, что все это — не сон! И что Радужка моя — тут, живая! Плачет! Страдает по мне! И что-то говорила только что… Что-то дико приятное, правильное такое! Черт! Тупой кусок дерьма, не запомнил! Надо, чтоб повторила сейчас!
Смотрю, как она злится, опять подозревая меня в обмане и… И обманываю.
Закрываю глаза и валюсь со стоном обратно на подушку, делая вид, что все, концы отдал. Ну а как еще заставить ее подойти?
Радужка, тихо вскрикивая, тут же ведется и подлетает ближе:
— Сомик! Виталя! Сомик мой!
И я уже не упускаю шанса, прихватываю ее за оба запястья и затаскиваю на себя.
В глазах чуть темнеет от боли, потому что не особо аккуратно я это делаю, и печень тревожит, но все мгновенно проходит, потому что Радужка оказывается в самой правильной, самой логичной позе из всех возможных: на мне, в моих руках. Это нереальный кайф, замешанный на боли, и лучше него может быть только поза, когда она подо мной… С раздвинутыми ногами.
И можно с вот таким же безумным взглядом, с глазами этими огромными, заплаканными, испуганными. Клянусь, это заводит до охерения!
— С ума сошел? Ты что? — она чуть дергается, но я картинно охаю, показывая, как больно сейчас, и Радужка послушно замирает, вглядываясь в мое лицо, не смея даже дышать, в опасении сделать еще больнее. — Больно? Больно?
— Больно… — хриплю я, страдальчески морщась, — помоги…
— Сейчас… Врача… Отпусти… Я осторожно…
— Нет.
