В свою, отдельную от Киры, квартиру.
То ли она не слушала, то ли ей было все равно.
Что он станет делать, если ей и вправду все равно?! Если она решила, что секс с бывшим мужем ничем не отличается от секса с «козлиной» и затевать семейную жизнь сначала просто не стоит свеч?!
Почему, черт побери, он так и не научился говорить эти самые слова, которые все бы ей объяснили, растолковали, и после таких слов она не смела бы так напряженно и независимо смотреть в окно его машины!
– Я поднимусь, – мрачно сказал он, затормозив у подъезда, – дашь мне ключи от «Фиата», я налью масла в твой замок.
– Позавтракаешь? – спросила она. Ему показалось, что спросила просто так, из вежливости.
– Нет, – отрезал он.
– Серый, ты…
– Что?
– Ничего. Ты… не торопи меня. Это ничего не значит. То, что у нас было. – Тут она покраснела и пятерней откинула назад свою потрясающую челку.
– Это значит все на свете, Кира.
– Для тебя.
– А для тебя нет?
– Добренького утричка, – заголосила из своей стеклянной будки Марья Семеновна, – добренького, добренького! Издалёка в такую рань-то, Кирочка?
– Здрасти, – пробурчал Сергей.
– Из Малаховки. – Кира пронеслась мимо будки с Марьей Семеновной и свернула к лифту. Сергей едва успевал за ней.
В молчании они поднялись на пятый этаж, и Кира решительно вставила ключ в замок. Сергею показалось, что это она ему демонстрирует решительность.
– Ребята! – неестественно закричала Кира, едва перешагнув порог, и кинула под вешалку рюкзак с термосом.
– Вставайте, мы дома! Тим, вставай! Валентина!
– Я здесь.
Валентина вышла в коридор, сразу же оказавшись в двух шагах от Киры с Сергеем.
В руке у нее был пистолет.
Аллочка заметила его сразу. Он стоял в дверях, перегородив вход, и не торопясь рассматривал закусочную, очевидно, отыскивал ее.
– Григорий Алексеевич!
Он посмотрел на нее издалека, и лицо его как будто чуть-чуть дрогнуло и смягчилось, но, когда он подошел к ее столику, оно уже было прежним.
– Ну хорошо, – сказал он, не здороваясь, и пристроил свою палку к соседнему свободному столику, – я пришел.
Зачем вы хотели меня видеть, да еще в такую рань, да еще в «Макдоналдсе»?
– Мне надо с вами поговорить, – быстро и решительно сказала Аллочка, – а по телефону я не могла.
– О чем?
– О смерти Константина Сергеевича.
Батурин молчал, никак не выражая ни изумления, ни смущения – вообще ничего. То есть совсем ничего.
Что такое? Должен бы выражать.
