Бампер «Тойоты» замер в сантиметре от чьего-то чужого бампера, и Сергей нажал на газ.
В это утро он превзошел самого себя. Тим не опоздал в школу, но, когда Сергей привез Киру на Маросейку, к дверям родной редакции, спина у нее была постыдно мокрой – от страха.
– Не смей так ездить, – сказала Кира, – да еще с ребенком!
– Мы опаздывали, – хмуро заметил он.
– Ну и что?!
– Ты ненавидишь опаздывать.
– Еще больше я ненавижу, когда ты так гоняешь. Это лихачество в Москве…
– Кира, – перебил он, – выясни у своего Лени Шмыгуна, какие именно документы он привозил тебе на дачу.
Выяснишь?
– Зачем?
– Ты вообще-то подписываешь финансовые бумаги?
– Вообще-то да. Когда нет Костика или Батурина.
– Костика не было, правильно?
– Правильно.
– А Батурин был, – напомнил Сергей, – ты ему статью по факсу отправляла, он в Малаховку приезжал и возле калитки стоял. Правильно?
Кира смотрела на него.
– Почему Шмыгун повез бумаги тебе в Малаховку, а не дал подписать Батурину в Москве?
Мобильный телефон затрезвонил, как водится, в самый неподходящий момент.
– Да, – сказала Кира, с трудом сообразив, что нужно нажать, чтобы ответить, – да, привет. Нет, мы у подъезда. Что-о?
Сергей быстро взглянул на нее и выключил приемник, в котором развлекались оживленные сверх всякой меры утренние ведущие «Русского радио».
Продолжая слушать, она вырвалась из ремня, распахнула дверь, чуть не вывалилась наружу и потянула за собой портфель.
– Кира!
– Через сорок секунд. А милиция?
– Какая милиция, Кира?
– Мне надо бежать, – с отчаянием проговорила она, – там что-то случилось.
Аллочка Зубова приехала на работу раньше всех и довольно долго пряталась в «Макдоналдсе» на той стороне Маросейки. Просто так сидеть неприлично, и она тянула гнусный кофе из пластмассового стаканчика – только американцы могли догадаться наливать кофе в пластмассовые стаканчики! – а потом минеральную воду, потому что кофе, вставший поперек горла, надо было чем-то запить.
Всю ночь она думала, что ей делать с маньяком Лешей Балабановым, да так и не надумала.
Проще всего и, наверное, лучше было бы рассказать все отцу, но Аллочкина гордость и Аллочкина самостоятельность встали насмерть – рассказывать нельзя.
В конце концов, она так и не поняла – то ли Леша душевнобольной, и тогда его нужно подвергнуть освидетельствованию, то ли играет в какую-то игру, и призом в ней – она, Аллочка.
У нее не было никакого опыта общения с такими… навязчивыми поклонниками. Ее всегда бережно охраняли, как вазу династии Цин.
