— Разве я стала бы обвинять Машу, если бы не была уверена? Ты думаешь, мне было легко, что ли? Да я места себе не находила, когда их увидела. Из меня будто часть души вырвали без наркоза! Конечно, я тоже хотела верить в чудо. Что вот-вот проснусь, а это все лишь страшный сон!
И только спустя пару секунд до меня наконец доходит: они что, мне верят?
С сомнением смотрю на отца, снова на маму.
— Вы мне верите? — недоверчиво спрашиваю.
Я думала, они будут отстаивать Машу с пеной у рта, обвинять во всем меня, Игоря. Да кого угодно, только не сестру.
Может, даже попросят отдать Маше Игоря, раз уж такое дело.
Сижу и лишь оторопело хлопаю ресницами, все никак не могу поверить в происходящее.
— Верим, дочка, — кладет руку мне на плечо папа. — Мы поговорили и с Машей, и с Игорем. Машу пришлось поискать, она не брала трубку и только вчера вышла на связь. Мы не хотели усугублять ситуацию, пока не поговорим с каждым. Хотели разобраться во всем."
"Он морщится, трясет головой и отворачивается. Я успеваю заметить, как увлажняются его глаза, и он глухо произносит:
— Это мы виноваты, Катюш.
Это все мы.
— В смысле? Не вы ведь подкладывали Машу под Игоря, — повышаю тон я и стихаю, замечая, как поджимает губы мама.
Она тяжело вздыхает, сводит брови к переносице.
— Нет, мы виноваты. Это мы не заметили, какой стала Маша. Мы недоглядели. Все ей разрешали, верили безоговорочно, продолжали считать ее нашей маленькой девочкой, и вот…
Мама всхлипывает, опуская голову.
— Мам… — Я сжимаю ее руку своей ладонью.
— Ты нас простишь, дочка? — Мама вскидывает на меня полный надежды и слез взгляд.
— Если не захочешь, мы поймем. Мы сами, считай, своими руками тебя выпроводили. Попросили уйти в тот момент, когда ты нуждалась в нас больше всего. Не были рядом, не поддержали. Мне так жаль, моя девочка…
И такая у мамы тоска в голосе, такое отчаяние, что я не выдерживаю, всхлипываю, ощущая, как по щекам бегут соленые слезы.
— Мамочка, — бросаюсь в ее объятия и даю волю слезам.
Чувствую, как сзади меня обнимает отец, и впервые за долгое время чувствую невероятное облегчение.
Они со мной, они мне верят! Пусть с опозданием, но признали свою ошибку. Разве я могу их не простить? Они ведь мои родители, в конце-то концов.
Мы сидим так какое-то время, потом мама отстраняется, смотрит мне прямо в глаза, шепчет:
— Я пойму, если ты больше никогда не захочешь общаться с Машей, дочка.
Я отчаянно мотаю головой, подтверждая ее слова:
— Не захочу! Я видеть ее не могу, мам, и не проси.
