Напугался, бедный!
Я опустилась на колени и вытянула шею. Кажется, в углу и в самом деле какое-то шевеление…
Луч фонарика метнулся прочь и исчез.
– Григорий, мне совершенно не обязательно видеть, как у него глаза светятся в темноте, – раздраженно сказала я. Полулежать на земле, от которой поднимался холод, было противно, к тому же я боялась напороться на битое стекло или, еще хуже, гвоздь.
За моей спиной раздался шорох. Я почувствовала, что кто-то стоит прямо надо мной, но не успела повернуться: меня ударили в спину, прижав к земле, будто бабочку, а затем врезали по горлу.
Это было похоже на удар ребром ладони. Именно так я подумала в первую секунду, схватившись за шею. И только ощутив под пальцами жесткое змеиное тело шнура, поняла, что меня душат.
Меня всегда пугало удушение. Но я думала, самое страшное – нехватка воздуха.
Оказалось, боль тоже страшна."
"Я пыталась зацепить пальцами удавку, оттянуть ее, но лишь обломала ногти. Кто-то сидел на мне, прижимая коленом к земле, и душил.
Я извивалась и брыкалась, но не могла скинуть его с себя.
Где-то вдалеке горел свет. Я знала, что это фонарь над нашим крыльцом. Окна чужих домов были близко, за каждым из них ходили люди, и казалось немыслимым, что в двух шагах меня убивают, и вот-вот убьют, и это насовсем.
В уши ударила волна. В детстве меня заиграло море, когда я искала ракушки по колено в воде. Оно швыряло, возило по камням, как щенка, и я навсегда запомнила ощущение беспомощности и ужаса.
Волна пришла опять.
Не стало ни фонаря, ни крыльца, ни света. Только боль и темнота.
Скорее бы нырнуть в темноту. Не могу больше…
Шум. Крики. Толкают, ворочают меня. Встряхивают, как тряпичную куклу.
Воздух! Дышать!
В горло хлынула жизнь. Я дышала, дышала, дышала, не обращая внимания на боль. Темнота понемногу рассеялась, будто туман, и открылась та же картина: улица, фонари… Но контуры расплывались, и я зажмурилась.
Стало только хуже.
Сердце колотилось в груди так, что толчки отдавали в шею и виски.
Горло нещадно драла боль, какая бывает при острой ангине. Не глотнуть. Не выговорить ни слова. Воздух выходил из меня с омерзительным присвистом, как из дырявой шины, и почему-то жутко болел локоть.
– Дышит? – спросили в стороне.
– Дышит. Сама.
Я снова открыла глаза. Лишь теперь стало ясно, что картина вокруг не в точности такая же, какой была до того, как все случилось. В ней произошли изменения.
Богун лежал в десяти шагах, лицом вниз, и мычал.
