Неужто он заодно с шайкой Сюй Шуанлиня? Почему от его «милости просим, господа хорошие, в мой котел[206.14]» у меня ощущение, что мы сами лезем в ловушку?
— …Это не так.
— С чего вдруг опять такая уверенность?
— Здесь собрались готовые к бою выдающиеся люди всех Великих духовных школ. Будь он подручным Сюй Шуанлиня, то все равно не смог бы ничего предпринять, а только выдал бы себя.
— Тогда чему он так радуется?
Мо Жань со вздохом ответил:
— Он радуется возможности умножить свое богатство.
— Умножить богатство? Да он сейчас совершил явно убыточную сделку, — Сюэ Мэн был озадачен. Так же как и у его отца, у него не было деловой жилки и чутья на выгоду. Говорят, что когда он был ребенком, госпожа Ван дала ему серебряную пластину, чтобы он пошел к торговцу и сам купил себе что-нибудь. В результате Маленький Феникс обменял ее на маленького воздушного змея и три засаленных медяка. Его жестоко обманули, но он был искренне рад покупке и считал, что раз этот змей нравится ему, то точно стоит ту цену, которую он за него заплатил.
Разве мог такой человек догадаться, что на уме у Лошадиного Сутенера Ма?
Поэтому даже после долгих размышлений Сюэ Мэн так ничего и не понял. В конце концов, он возмущенно сказал:
— Наверное, ты просто ослышался? Он обещал безвозмездно предоставить нам этих лошадей, а не сдавать их в аренду. Это значит, что он не получит даже медяка, он…"
"В это время к ним подошла одна из младших учениц, отвечавших за расселение гостей по комнатам.
Мо Жань махнул рукой, давая понять, что сейчас не время возвращаться к этому вопросу, и сразу же последовал за служанкой, одетой в наряд персикового цвета, которая с вежливой улыбкой сопроводила его туда, где их планировалось разместить на ночлег.
В каждом гостевом домике, что были построены на склоне холма, можно было разместить шесть человек. В сумерках Мо Жань стоял перед окном своей комнаты и вглядывался в даль, где за туманом озера Сихэ виднелась иссиня-черная гора.
После спуска с горы Хуан Мо Жань никак не мог избавиться от беспокойства и только сейчас за закрытыми дверями, наконец, смог дать выход снедающей его тревоге. Одной рукой он поглаживал оконную раму, а другой бессознательно играл с чем-то гладким и теплым, приятно греющим его ладонь.
Пейзажи Цзяннани, несомненно, очаровывали, но в данный момент у него не было настроения ими восхищаться.
