После продолжительной паузы Чу Ваньнин сказал:
— Мо Жань, до каких пор ты будешь упрямиться?
В его тихом голосе явно слышались нотки печали и удрученности.
— … — Мо Жань не ответил, но мысленно уже представил, что будет дальше.
Наверняка сейчас расплавленным золотом вспыхнет в ночи и обовьет его Тяньвэнь, и Чу Ваньнин, в полном соответствии с так лелеемым им образом благородного человека, задаст свой первый вопрос: как такая подлая тварь, как он, которую даже с безвинным животным сравнить стыдно, посмела сотворить подобную мерзость? Так или иначе, в глазах Чу Ваньнина он всегда был именно такой бездушной тварью…
— Ты что, не понимаешь, насколько это опасно?
Это прозвучало как-то совсем неправильно.
Мо Жань отстраненно обдумал эту странную фразу.
А потом в некоторой растерянности повернул голову и наконец посмотрел в освещенное ярким светом луны лицо Чу Ваньнина.
Лицо Учителя выглядело бледнее, чем обычно, за морщинкой между чуть нахмуренными бровями скрывалось явное беспокойство, ясные глаза внимательно изучали Мо Жаня, словно пытаясь прочесть его мысли, но на самом деле не видели ничего.
— Если кто-то в ордене практикует это запретное искусство, то он будет убивать людей. Ты не спишь по ночам и гуляешь один в глуши, неужто тебе жизнь не дорога?
— …
Практически сквозь зубы Чу Ваньнин приглушенно и мрачно произнес:
— После того, как ты своими глазами видел, сколько людей погибло во время битвы при Небесном Расколе, почему ты так и не научился дорожить своей жизнью? Теперь, когда ты знаешь, что запретная техника кем-то украдена, как ты можешь вести себя столь неосмотрительно?!
Мо Жань безмолвствовал.
Его черные как смоль глаза безотрывно смотрели на человека напротив.
До этого на его лбу выступила испарина, и теперь, по мере того как он успокаивался, под порывами холодного ветра его разгоряченное тело начало остывать. В тот момент, когда Мо Жань окончательно расслабился, его сердце вдруг затопило странное чувство, которое он и сам не мог точно определить, а на губах расцвела едва заметная улыбка:
— Учитель…
Когда он произнес это, обращенные на него глаза Чу Ваньнина странно замерцали.
После смерти Ши Мэя Мо Жань ни разу не улыбался ему и очень редко называл Учителем.
— Так вы заботитесь обо мне? — с едва заметной улыбкой спросил Мо Жань.
— …"
"Постепенно эта улыбка становилась все более яркой.
Яркой, как лезвие ножа.
