Тот ребенок с большим трудом пытался по памяти декламировать текст из «Свободного скитания». Но взявшись за то, что было ему не под силу, он не смог запомнить все хорошо. Вытирая слезы, то и дело спотыкаясь, Наньгун Сы упрямо читал наизусть для своей матушки:
— В Северном океане обитает огромная рыба Кунь. Она может обернуться птицей Пэн, у которой спина длиннее, чем горный хребет… – всякий раз, когда он запинался, на его нежном детском личике отражалось такое глубокое горе, которое не должен знать такой малыш.
— Если бы целый свет… хвалил… не загордился, весь свет… осуждал… он бы не… испугался. Покой… покой внутри и снаружи делится на…"
"Тонкий детский голос неожиданно оборвался. Похоже, он забыл следующую строку. Крохотное тело задрожало, как ветка ивы на ветру. В конце концов, он закрыл лицо руками и, не в состоянии больше сдерживаться, зарыдал в голос.
— Мама… я был не прав, Сы-эр виноват… Просыпайся... проснись, ладно? Мама… я больше никогда не буду баловаться… Как только ты проснешься, ты будешь снова учить меня, ладно?
Позже «Свободное скитание» стало той книгой, которую Наньгун Сы по памяти переписывал на каждом утреннем уроке.
Она стала его неизменным спутником с детства до бурной юности молодого хозяина Духовной школы Жуфэн.
Госпожа Жун ушла, и больше никто не смог его обучать.
А вскоре и Чу Ваньнин ушел, не оглядываясь.
Наньгун Сы больше не принял ни одного постоянного наставника. Полагаясь лишь на отремонтированный ветхий колчан и опираясь на одну истину «жадность, ненависть, ложь, убийство, блуд, воровство, грабеж — семь вещей, что недопустимы для благородного человека из ордена Жуфэн» в величайшей духовной школе в мире, где чужую душу не увидеть за льстивой улыбкой[167.
5], в конце концов, он вырос хорошим человеком и настоящим героем, в корне отличающимся от своего отца.
Так прошло уже около пятнадцати лет с того дня, как умерла госпожа Жун.
Фрагменты призрачной иллюзии снова собрались вместе, и на этот раз перед глазами людей появились внутренние покои Наньгун Лю.
В ночь полнолуния Наньгун Лю скрючился на занавешенной сверху летней циновкой плетеной кровати, мертвой хваткой вцепившись в плетеную бамбуковую подставку[167.6]. Несмотря на то, что на дворе было лето, и Наньгун Лю накинул на себя несколько толстых матрасов, его губы посинели, а тело била крупная дрожь.
Чу Ваньнин похлопал Мо Жаня по руке:
— Отпусти, я тоже хочу наблюдать.
