в сердце сохранилось немного света… пожалуйста, я прошу тебя… отпусти…
Кого отпустить?
Сюэ Мэна и Мэй Ханьсюэ?
Всех этих людей из Куньлуньского Дворца Тасюэ? Или весь мир совершенствующихся?
Да-да! Конечно, он может всех отпустить! Если это нужно, чтобы Чу Ваньнин жил, лишь бы этот самый ненавистный для него человек не умер вот так.
Чу Ваньнин задрожал и, с трудом подняв руку, холодным как лед кончиком пальца дотронулся до лба Мо Жаня. Этот жест выглядел очень интимным, исполненным искренней привязанности и сочувствия.
— Пожалуйста, я прошу тебя… освободись… отпусти себя…
Злобное выражение на лице Мо Жань в одно мгновение замерзло и превратилось в гротескную маску.
Отпустить кого…
На границе жизни и смерти о ком это он так беспокоится?
Отпусти… Отпусти себя…
Он ведь это сказал?
Сейчас, сжимая тело учителя в своих руках, Тасянь-Цзюнь одновременно испытывал самые противоречивые чувства: растерянность и облегчение, удовлетворение и сильнейшую душевную боль.
— Отпустить себя? Твое последнее желание — чтобы я себя отпустил?
Мо Жань беспрестанно бормотал эту фразу.
Его глаза налились кровью, и он зашелся в безумном хохоте. Его смех был злобным и неистовым, как будто темное пламя из адских глубин пронзило небеса, испепелив его рассудок и душу.
— Ха-ха-ха-ха! Освободить себя? Чу Ваньнин, ты еще безумнее меня! Такой наивный… ха-ха-ха-ха!"
"Казалось, что весь хребет Куньлунь вибрирует от эха его мрачного хохота. Этот полный нечеловеческого веселья, искореженный хриплый хохот заставил каждого, кто слышал его, содрогнулся от ужаса.
Безумный смех отдавался нестерпимой болью внутри Чу Ваньнина, но он мог только глотать кровавую пену. Если бы у него остались силы, он бы нахмурил брови, но сейчас ему оставалось только с грустным выражением смотреть на Мо Жаня. Прекрасные очи феникса, некогда столь острые и непреклонные, полные строгости и решимости, а иногда исполненные тепла и нежности, сейчас были наполнены безграничной печалью. Эти глаза, такие же чистые и прозрачные, как лед озера Тяньчи, постепенно затуманились, словно покрывшийся инеем фарфор.
Взгляд Чу Ваньнина становился все более рассеянным, некогда блестящие, метающие молнии глаза, теперь совсем потухли и, казалось, уже ничего не видели.
Наконец, он мягко прошептал:
— Не смейся, когда я вижу тебя таким, мое сердце разрывается от боли…
— …
— Мо Жань, всю эту жизнь, несмотря на то, что было после… с самого начала я плохо учил тебя...
