"
"— Не нужно мне диктовать, где жить, Даниил. У нас своя устоявшаяся жизнь в Лондоне, к которой ты, кстати говоря, пока ещё не имеешь никакого отношения, — меня злит спокойствие Воскресенского, с которым он произносит одну фразу за другой.
— Агния, я хочу видеть, как растет моя дочь, и сделаю для этого всё, — глаза Даниила приобретают черный цвет, а это означает, что мнимое спокойствие мужчины пошатывается.
— Может, ещё и девочку мою отберёшь? — усмехаюсь я. Страх куда-то испаряется, и теперь мне хочется поставить Воскресенского на место.
Я знаю, что если он попытается отобрать, то я сумею вернуть мою девочку, даже несмотря на его деньги и связи. — И будешь воспитывать вместе со своей стервозной женой? Твоя самая большая проблема, Воскресенский, в том, что ты всех и вся равняешь под свой бизнес. Есть цели и задачи, а пути их выполнения не важны. Вот только с человеческими чувствами, к твоему сведению, совсем не так. Тем более, с чувствами ребенка.
Я встаю со своего стула и бегу в сторону выхода. Я больше не могу и не хочу находиться рядом с ним.
Мне не хватает воздуха в присутствии Даниила, а комок, подступающий к горлу, так и рвётся наружу. Но я не хочу, чтобы этот человек видел, как на протяжении долгих лет мне было тяжело и мучительно больно из-за тех чувств, которые я продолжала испытывать к своему бывшему мужу несмотря на развод.
— Агния! — рявкает он, и я останавливаюсь у выхода из заведения. Медленно поворачиваюсь, после чего опираюсь на стену, потому как только от одного взгляда бывшего супруга у меня подкашиваются ноги.
Мужчина в два счета оказывается рядом со мной, а его руки преграждают мне путь. Теперь я не смогу не выбраться, пока Даниил сам не захочет отпустить меня. Мужчина открывает рот, чтобы продолжить беседу, но не успевает ничего произнести. Неконтролируемый поток слов льётся из меня рекой, и я уже не могу остановиться.
— Давай, дерзай. Пусть Кира возненавидит тебя всей душой. А когда подрастет поймет, какое ты чудовище, раз разлучил ребенка с мамой, — сквозь зубы почти рычу я.
— Агния, — Воскресенский сбавляет тон, но не отпускает. Он нависает надо мной огромной скалой, не давая возможности пошевелиться.
— Вот скажи мне, Воскресенский, ты проводил бессонные ночи с Кирой, когда моя девочка только родилась? Или, может, ты видел, как она росла и развивалась в свой первый год жизни? Или ты лежал в инфекционной клинике, когда у ребенка не спадала температура несколько дней? Или, может…
— Нет! — выкрикивает он.
