Я думаю, многим будет интересно, покопаться в грязном белье владельца одной из самых успешных клиник города.
Его глаза вспыхивают так ярко, что на какой-то момент даже ослепляют. Вижу в них странное восхищение, которого не видела за всю нашу жизнь.
— Ммм… интересно, — проводит рукой по моим волосам, зажмуривается. — И твоя откровенность она стоит жизни папули и сестрицы?
— Проверим, — пожимаю плечами.
— Ааа… ты надеешься, что узнав, какой я монстр, тебе ринуться помогать все врачи города. Спасать бедную несчастную женщину? Ты реально в это веришь? — ухмыляется.
— Ты лучше подумай, какие для тебя будут последствия моей откровенности? — фыркаю.
— Поехали к Людмиле, — говорит, изображая лживое смирение.
— С тобой я никуда не поеду. Сестру навещу сама.
— Без меня тебя не пустят, — наигранно-виновато улыбается.
— Подонок! — выплевываю ему в лицо.
— Серьезно? — отпускает меня. Запрокидывает голову и хохочет. — Я?! Ничего не путаешь, прелестная моя?!
— Это еще мягко сказано. Я ненавижу тебя, Глеб.
Презираю. И лучшее что ты можешь сделать, убраться с моей дороги, — вкладываю все эмоции в эти слова, мысленно избиваю его ими.
И он реально вздрагивает, словно ощущает эти удары. Распахивает глаза. Они темнеют, в них полыхает темно-синее пламя, дьявольское, ядовитое, жалящее.
— Я вознес тебя на пьедестал, — хватает меня рукой за подбородок, приближается к моему лицу. — Сделал из тряпки королеву. Я преклонялся пред тобою. Ты была моей богиней, — ощущаю его дрожь. Его трясет так сильно, что даже слышу скрип его зубов.
— Я положил в твои руки свое сердце. Любой каприз, любое желание, я все исполнял, и готов был сделать еще больше, — прижимает меня к двери, его колотит, как в агонии. — Что же я получил в ответ? — облизывает мою щеку. — Холодное танго иллюзорной любви.
— Я была верной женой, — пытаюсь его оттолкнуть. Меня пугает его дикое состояние.
— Верной… — протягивает это слово, смакует его на языке как конфету. — Уверена? Лучше бы изменяла, Маш… физически… — сокрушенно качает головой.
— Но… ты изменяла… душой… — его глаза странно блестят, словно в них застыли капли непролитых слез.
Глеб и слезы? Бред…
— Ты все знал. Мы обо всем договорились в самом начале. Так что сейчас твои обвинения неуместны, — не оставляю попыток оттолкнуть его.
Он тяжело дышит. Долго смотрит на меня, молчит. Потом произносит очень медленно.
— Или ты моя… или тебя вообще… не… будет… — голос пропитан отчаянием, болью и жуткой пугающей одержимостью.
