Первое желание — плюнуть ему в лицо, второе — расцарапать физиономию до крови… потом мысли становятся еще более кровожадными, ненависть к мужу поднимается на несколько градусов.
— Где врач? — спрашиваю, рассматривая кабинет в надежде увидеть еще кого-то кроме этого гада.
— Зачем он нам дорогая? Я твой доктор, твой друг, твой возлюбленный, — молниеносно вскакивает с кресла и оказывается около меня за долю секунды. — Я твой мир.
— Чушь! — отталкиваю его руку, которой он хочет дотронуться до меня. — Довольно комедий, Глеб.
Я с тобой не поеду. Мы разводимся. Нам с тобой не о чем говорить."
"Разворачиваюсь, хочу покинуть кабинет. Глеб хватает меня сзади, прижимает спиной к своей груди.
— Не отпущу! Никогда! Даже не мечтай! — шепчет, словно в бреду.
— Я закричу. Тут люди. Нас услышат! — вырываюсь, царапаю его.
— Скажу, что у моей горячо любимо супруги нервный срыв, на почве потери ребенка, — продолжает опалять мое ухо ненавистным дыханием. — Как ты могла, Машка! Это был наш ребенок! Я так его хотел!
— Его нет, только из-за тебя! — ухитряюсь провести ногтями по его щеке, чувствую, как разрывается кожа.
— Ты не сказала мне! Утаила! Не уберегла! — прижимает меня сильнее.
— Отпусти! Не смей меня обвинять!
— У нас будет еще малыш! Не один! — проходится руками по моему телу.
Омерзение душит, волны отвращения подкатывают к горлу.
— Никогда! — со всей силы кусаю его за руку и вырываюсь.
Он настигает меня у двери. Вдавливает в твердую поверхность.
— Не зарекайся, солнце мое.
Твоя строптивость даже распаляет, — горячие губы касаются шеи.
— Вали к Анжеле! Оставь меня! Я закричу!
— А родные? Ты о них подумала? Людмиле назавтра назначена операция. Я думаю, давать отбой или… — руки сжимаются на моей талии.
Перестаю вырываться. Делаю глубокий вдох, позволяю ненависти и злости затопить сознание, они дают мне силы, не позволяют сделать шаг в бездну отчаяния, откуда нет и не может быть возврата.
Разворачиваюсь в его руках. Вглядываюсь в ненавистные голубые глаза.
Он смотрит на меня странно, словно под каким-то дурманом. На щеке кровавые следы, губы приоткрыты, каштановые волосы растрепаны.
— В эту игру можно играть вдвоем, муженек, — говорю на удивление спокойно.
— Да?! — выгибает бровь.
— Конечно, — облизываю пересохшие губы. — Паулина не единственная. Я могу на каждом углу рассказывать о твоих «подвигах», о том, как шантажируешь жену, о том, какую жизнь вел, это не говоря уже о твоих делишках.
