За вами попозже придут…
Рассуждая вслух, говоря то, что и без того мне было понятно, я пытался тем временем придумать, что же делать. Да так придумать, чтобы Луиза и Хелен даже слова не сказали против!
Впрочем, они и так смотрели на меня жалобными глазами. Выручай, Ильмар!
В этот миг я неумелых соглядатаев готов был расцеловать и в лучшем ресторане Аквиникума званым обедом угостить. Что там я недавно думал про солдата, домой вернувшегося? Да, может, и крутил кто-то с женой его шашни… и собака нюх потеряла… и дети от рук отбились… Только проходит день-другой – и жена ужом вьется, лишь бы угодить, собака сапоги лижет, а дети у пса эти сапоги отбирают, чтобы начистить как следует.
"
"– Здесь наверняка есть мужская одежда, – сказал я. – Для меня, Антуана и Петера. Тащите, живо!
И Хелен и Луиза беспрекословно вылетели из комнаты. Я глянул на Антуана – и поймал в его взгляде насмешку. Все он понял. И то, что для меня важно не только от погони уйти, а еще и научить уму-разуму свою распустившуюся команду.
– Иначе никак, – сказал я виновато. – Видишь же сам, чего они натворили!
– Я понимаю, – спокойно ответил Антуан. – Командуй, Ильмар. Тут твоя епархия.
Тогда я повернулся к Петеру и сказал:
– Ты понимаешь теперь, почему мы следуем за Маркусом… и помогаем ему скрыться. Просить я тебя ни о чем не вправе, да и не нужно это. Ты и так нам помог. Но если хочешь присоединиться…
– Я даже не видел его… – растерянно произнес Петер.
– Ты можешь пойти с нами, увидеть и поговорить.
Но если не хочешь выбирать этот путь – лучше не вступай на него.
Я не думал, что он решит сразу. И то, что он сказал, меня поразило:
– Второй день я не могу понять, почему именно на меня снизошло чудо исцеления. Я… я ведь не праведник, и не раскаявшийся грешник, я самый обычный человек. Я сказал Илоне, что должен совершить паломничество в Иудею, чтобы понять себя. Теперь я знаю, почему я должен идти с вами.
Бывает так, что в запальчивости люди говорят высокие слова, а через минуту уже в них раскаиваются.
Даже если речь идет всего-то о пожертвовании на храм или благодарственном посте. Но в голосе Петера была настоящая убежденность. Не минутный порыв, а твердое решение.
– Мы будем рады тебе, Петер, – сказал я.
Вышли мы через парадное, поскольку за черным ходом тоже велось наблюдение.
Я шел впереди. Иудеем я уже не был. Скорее, местным сумасшедшим, одевшимся по моде начала века.
