Она почти не ела, лишь катала пальцами шарики из хлебного мякиша, а затем складывала их на край тарелки. Ее взгляд, горящий, как у фанатички, блуждал по залу, не задерживаясь ни на одном лице, но все время возвращался к столику, за которым сидели Беседин, Китов и рыжая Ида. Интересно, а ее-то интерес в чем? Точнее, в ком? За кем из двух бизнесменов она с таким исступлением наблюдает?"
"Впрочем, Олег, если бы он был азартным человеком, готов был биться об заклад, что предметом наблюдения были вовсе не мирно беседующие мужчины, а именно Ида.
В глазах Ирины плескалось какое-то непонятное Олегу чувство. То ли боль, то ли ненависть, то ли зависть. А может, ревность? Неопределенное это чувство было таким ярким, что почти слепило глаза, вырываясь из полуопущенных ресниц Ирины. Ну надо же, какие страсти! Да еще в детективном круизе. Как бы правда не поубивали друг друга.
Мысль мелькнула и ушла, вытесненная служебной необходимостью. Пора было отдавать швартовы и отчаливать. Капитан Олег Веденеев, только что мастерски потушивший начавший было разгораться скандал между двумя психологами и их потенциальной паствой, вышел из кают-компании, чтобы отправиться в рубку.
У него была работа, которая в отличие от причуд пассажиров имела первостепенное значение.
Первую ночь в море он всегда стоял у штурвала сам, позже позволяя Валентину сменять себя. Ему нравилось чувствовать шум волн, вздымающих яхту на свой гребень и нежно покачивающих ее, как доверившегося усмиренному им чудищу ребенка. Только в море привычная боль, гнездящаяся в груди, отпускала, улетала куда-то ненадолго, позволяла забыть о неизбывном одиночестве.
Стоя у штурвала, он никогда не чувствовал себя одиноким, потому что в этот момент их было двое — он и море. До отплытия, а значит, до первой вахты оставалось десять минут.
Он прошел по палубе, на мгновение остановился перед входом в рубку. В прошлой жизни Олег Веденеев в такие моменты всегда выкуривал последнюю перед вахтой сигарету, но курить он бросил полтора года назад, сразу после развода, как будто наложив на себя добровольную епитимью.
И теперь просто останавливался на пару минут, вдыхая чуть горьковатый воздух порта, впитывая в себя его звуки и запахи.
На палубе под ним послышались шаги и тихий голос. Такой тихий, что был почти неразличим в портовом многоголосье.
— Он здесь, — сказал голос, видимо, в телефонную трубку. — Твоя информация оказалась верной, так что я тебе должен. Сделай еще то, о чем я тебя просил.
