Посмотрел было в сторону шестой каюты, но затем глубоко вдохнул, как перед прыжком в холодную воду с высоченной вышки, и отпер свою дверь, шагнул внутрь, сдерживая дыхание, притворил дверь за собой, чувствуя, что обратного пути, пожалуй, уже и нет.
Он старался не шуметь, но скрежет ключа в замке все-таки разбудил чутко спящую Марьяну. Она встрепенулась, приподняла взлохмаченную голову, чуть испуганно посмотрела на вошедшего и улыбнулась, узнав.
— Доброе утро, ваша смена закончилась?"
"— И смена, и один довольно неприятный разговор, — сказал Олег, сделал пару шагов и присел на край кровати.
— Зато теперь я знаю, кто и почему ударил тебя по голове сегодня ночью.
— Да? — Марьяна зевнула и смутилась. Щеки ее стали нежно-розовыми, как будто окрашенные утренней зарей, хотя шторки на иллюминаторе были задернуты и в каюте царил полумрак. — И кто же?
— Михаил Дмитриевич.
Видя недоумение на ее лице, Веденеев коротко и четко пересказал ей содержание разговора с психологом и стюардом.
— Такие страсти на «Посейдоне», пожалуй, впервые, — признал он.
— Только вот к разгадке преступления нас это не приближает ни на шаг.
— Все скоро выяснится, — убежденно сказала Марьяна. — Тайн становится все меньше. Каждый кирпичик потихоньку встает на свое место. А это означает только одно: рано или поздно нам откроется вся картина.
— Как ты себя чувствуешь? — Олег протянул руку, убрал прядь волос с девичьей щеки, его пальцы мимолетно коснулись кожи, погладили.
Марьяна мгновенно отреагировала на эту нежданную ласку, схватила его широкую ладонь двумя руками, прижала к щеке, потерлась об нее носом.
Пахло все тем же едва уловимым, но приятным ароматом дорогого, очень мужского одеколона. Олег охнул от ее движения, свободной рукой притянул девушку к себе, уткнулся в волосы и закрыл глаза от давно забытого ощущения блаженства.
Господи, как же давно женщины не вызывали в нем нежности! Злость, ярость, желание победить в схватке, равнодушие, похоть, разрядку от сексуального напряжения, краткосрочное удовольствие в этот момент, тут же сменяемое холодной отстраненностью, но не нежность.
И это чувство, источником которого была вот эта хрупкая девушка, доверчиво свернувшаяся в его объятиях, было для тридцатишестилетнего Веденеева внове.
Ему казалось, что он может просидеть вот так, не шевелясь, вечность, но Марьяна вывернулась, требовательно уставилась ему в лицо своими невообразимыми глазищами, начала расстегивать пуговицы на его рубашке.
