– Не кисни, Розан! – приказала Коваль, обнимая его. – Ты посмотри, как хорошо сидим! Пацаны, такой кайф, я ведь только с вами и могу быть собой! Ну, какая я, на фиг, жена мэра?
Бойцы заржали, вполне согласные с ней. Они все хорошо знали Марину, не раз видели, какая она бывает, если ее достать. И уж точно, меньше всего она годилась для роли мэрской жены. Не по понятиям как-то…
Поупражнявшись в стрельбе, Коваль вдруг почему-то вспомнила, как на этом самом месте, на таком же точно костре, умирал на ее глазах Череп.
Настроение испортилось, но она сдержалась, чтобы не обижать расстаравшегося для нее Розана. Сидя на капоте «Хаммера», окликнула:
– Розан, налей-ка еще, и давай с тобой на «ты» переходить – задолбало меня, что ты по имени-отчеству все время.
– Идет, – согласился он. – Что, и целоваться будем?
– Совсем-то не борзей! – засмеялась Коваль, вытаскивая сигарету.
– Уж и помечтать нельзя! – вздохнул Розан.
– Помечтать – можно, но осторожно и не вслух. Ладно, пацаны, вы тут гуляйте, сколько влезет, а я домой поехала – глаза слипаются, спать хочу.
Леха сел за руль, Марина с Максом – сзади. Хотя он и говорил, что должен быть впереди, но она настояла:"
"– Люблю по дороге подремать на широком мужском плече! – А про себя подумала, что нечего было затевать всю эту возню с Малышом, если не можешь спокойно переносить одиночество.
Включив дома аквасауну, она долго лежала в ней, вдыхая запах египетского масла. Хотелось плакать, но слез не было, и Марина пошла в кабинет, совершенно голая и распаренная, с мокрыми волосами, скрученными в узел на затылке.
Из сейфа вынула единственную оставшуюся после Мастифа кассету – ту, где был Череп. Отпустив горничную и охрану отдыхать, завернулась в махровый халат и села в кресло перед горящим камином. Долго вертела в руках пульт от видеодвойки, все не решаясь никак включить ее. Прошли годы, да и любви ведь к Олегу не было, только благодарность за науку и его отношение, а все равно было больно вспоминать. Марина почему-то особенно отчетливо помнила его лицо – шрам через левую щеку, звериный оскал, когда он злился… или радостный блеск в глазах, когда она прижималась к нему…
Он ее любил, погиб из-за нее, зная до последней секунды своей жизни, что надменная и своенравная красотка только спала с ним и не больше.
А тот, кого она действительно безумно любила, сейчас предал ее, убил, можно сказать.
Просидев в каминной до глубокой ночи, Коваль так и не смогла включить кассету.
