Нет больше этой женщины, – произнесла Марина, когда фотография полностью сгорела. Она сдула пепел с руки и вышла из спальни.
Егор догнал ее во дворе, схватил за локоть, и тут же на него в упор ощерились шесть «калашей» и «макаров» Розана. Коваль смотрела в бешено вспыхнувшие глаза мужа, замечая, как дергается в нервном тике левая щека – совсем дошел, сердешный, со своей политикой.
– Убери руки, Малыш! – велел Розан. – Нам тоже не нужны неприятности.
– А если не уберу? – сощурил синие глаза Егор.
Розан пожал плечами:
– Ты не оставишь мне выбора.
– И ты способен завалить мужа хозяйки?
– Если Коваль прикажет, я не то еще сделаю! – ощерился Розан. – А ты, как я слышал, ей не муж, так что убери свои руки, Малыш!
Егор заглянул Марине в глаза, надеясь, видимо, что все это – просто ее очередная дурь, что она сейчас заплачет и вернется к нему.
Но никогда в жизни Коваль не была так серьезно настроена, как сейчас.
– Детка, родная моя, неужели ничего нельзя исправить? Я же жить без тебя не смогу, любимая моя…
Марина выдернула руку и, отворачиваясь, сказала ему:
– Прощай, Малыш! А «бэху» подари своей москвичке – мне такая тачка не по статусу, я ж бандитка, а не жена мэра! Прости, если я тебя когда-то обидела, не держи зла!
Садясь в стоящий за воротами «Хаммер», Коваль услышала выстрелы и взрыв – во дворе факелом вспыхнула черная «бэшка»…
Джип рванул с места, унося ее из этого дома, от этого человека, вырывая из сердца с кровью почти три года жизни.
Она так любила его, а он предал так жестоко, по такому мелкому поводу, что даже странно было – ведь прежде вытаскивал из куда более крупных переделок, а теперь сдал на ерунде.
Нож в спину…
Силы покинули ее. Там, у Егора, она держалась, но теперь больше не могла. Хорошо еще, что не заревела, как девчонка. Просто закрыла глаза и задремала на плече у Макса.
В выходной Розан, желая встряхнуть своего босса немного, устроил пикник на всю ораву. Созвав всех на большую поляну в лесу, куда еще с Мастифом ездили, сам лично жарил мясо.
День стоял теплый, ясный, все пили вино, пиво, ели фирменные розановские шашлыки и ржали до упаду.
Как обычно, кроме Коваль, здесь не было женщин. Ее верная братва веселила хозяйку, как могла. Кто-то включил Маринин любимый шансон, открыв багажник машины, чтоб громче орало. Марина подпевала, а Розан, отсидевший восемь лет за «нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть», как это называлось у ментов, утирал скупую мужскую слезу.
