Щекой чувствую, что Виктор в мокрой холодной футболке, но сам под ней теплый. А еще он лохматый. Видимо, был на балконе и вернулся весь в снегу. Невзирая на свой вид, Виктор смотрится как-то брутально, но дело скорее в его самоощущении, чем в одежде или образе. Его личность и есть его образ. Редко я встречаю людей, которые умудряются не потерять себя в мире, где все хотят стать похожими на других: купить машину, как у соседа, изменить нос у пластического хирурга или надеть неудобные каблуки, чтобы быть выше ростом. Виктор не хочет показаться лучше, чем он есть.
Разве что когда играет роль, но это, прямо скажем, исключение. Если он не на деле, ему безнадежно плевать на мнение других… в отличие от меня.
Последнее время ощущаю себя облезлой собакой. Жалкой. И бездомной!
Виктор заглядывает в мое лицо, его янтарные глаза будто хотят выскрести душу.
– Эми, – шепчет он. – Ты можешь мне доверять, честно.
– А что это изменит? – спрашиваю непослушными губами. – Доверяй не доверяй, а все равно со мной сделают что захотят, даже ты.
– Ты боишься меня, что ли?
Виктор вопросительно вздергивает брови.
Слезы щипают веки. Опять… ну нет, надо держать себя в кулаках! Ни в кулаках, ни в руках, ни в ногах не выходит, и мир плывет перед глазами, пока я стараюсь держать скопившиеся озера внутри глазниц.
– За последнее время я превратилась в ничтожное, беспомощное существо…
А раньше я была другой? Вот уж здравствуйте… Ничего подобного. Я всегда была жалкой. Кого я обманываю? Всегда была несчастной. Во мне словно живет маленькое депрессивное существо, которое каждый раз, когда кто-то хвалит мою внешность или знания, тихо, но упорно твердит: слабая, некрасивая, одинокая, бездарная и ничтожная.
Оно не замолкает, и в конце концов я страдаю от одной мысли, что существую, а главное – для чего?
– Ты не беспомощна. И ты не ответила на вопрос."
"Под ресницами Виктора пульсирует такая настороженность, что я осознаю, насколько для него это важно – мое доверие.
Я поджимаю под себя ноги. Халат доходит до колен.
Виктор одной рукой обнимает меня за плечи, другой трет свое бедро, и я замечаю, что ему хочется меня утешить, но он не знает, что для этого лучше сделать. Оно и ясно. Трудно подобрать слова, если все и так умещается во взгляде, говорящем: «Я понимаю, ты страдаешь».
Чувствую медовый запах пахлавы: то ли одеколон такой странный, то ли мужчина успел перекусить.
– Ну конечно, боюсь, я всех уже боюсь! – втягиваю носом воздух. – Что тебе стоит скрутить меня и… ты понял.
