Неужели Виктор догадывается, что Лео… тот самый убийца? И как тогда быть?
О, великие боги всех времен и народов, как же я хочу нырнуть под свое махровое одеяло и укрыться с головой, спрятаться от мира, а не переворачивать кувырком дом, где меня собирались (и собираются!) пристрелить. Но Шестирко слишком взбудоражен. Нытье не поможет. В его приоритетах раскрытие личности убийцы, а не спасение тупоголовой второкурсницы.
К тому же еще вечером я сама торопилась исследовать дом в поисках улик. Как говорится, будьте осторожны в желаниях – они имеют свойство исполняться не вовремя.
– Зачем холодильник, если он пустой? – кривится Виктор, захлопывая морозилку. – Хоть бы виски припрятали.
– А вы не боитесь, что Глеб сейчас вернется? – сетую, заглядывая то через одно, то через другое плечо Шестирко.
Бегаю за ним скулящим щенком.
– И прекрасно! Я бы хотел этого, – дразнит он, – когда человек в панике, он ведет себя неразумно. Если Глеб вернется и увидит, что тебя нет, интересно посмотреть, что он будет делать… не думаешь? Приходит, а какая-то малявка сама выбралась из наручников и сбежала, утерев ему нос.
Забавное зрелище. Так и вижу его лицо, просто прелесть.
– Вы куда? – восклицаю, когда Виктора уносит волной воодушевления на второй этаж.
– Осмотрись. Если увидишь что-то интригующее, подозрительное или… кого-то, значит, зови, кричи, ну или плачь, а я пороюсь в спальне, – он свисает с перил, – или хочешь со мной?
– Вы издеваетесь?! Меня убить хотят!
– Хотят… или хочет?
– Откуда я знаю? Может, у гребаного киллера есть помощники или еще кто!
– Вроде Леонида? – в его голосе звучит какая-то новая нота.
– Не знаю, просто уйдем! Пожалуйста!
– Такие убийцы – одиночки, как правило, – не унимается Виктор. – Потому дело странное. По крайней мере, мне так показалось, когда я понял, что Чацкий…
– Боже, лучше бы осталась сидеть у лестницы, – сокрушаюсь я, – меня бы что так, что так прибили.
– Если бы хотел, убил бы сразу, – скучающе протягивает Шестирко.
– Виктор!
– Понял, нет в тебе азарта.
Я сужаю глаза, ощущая лютую потребность почувствовать в ладонях его шею и сдавить.
– Совсем!
Шестирко не скрывает разочарования.
– Эй, – окликает он, – думай, что конец пришел… ему. А не тебе. Идет? Это у него проблемы. Реальные проблемы. А если что-то найдем – нереальные проблемы.
Он подмигивает. И утекает наверх. Я вскидываю бровь, оглушенная интонацией Шестирко: очень уж ярко и с издевкой он выделил местоимение «ему».
«Знает, что ты – лгунья!» – вопит совесть.
