Первый раз я по-настоящему задела этого человека. У Виктора до того убитый взгляд, словно на его глазах фашисты расстреляли детей, невероятно трагический, потерянный и обреченный на вечные страдания.
– Вот как? – осторожно уточняю. – Ты у нас покровитель насильников?
Янтарные глаза блестят."
"– Я считаю, что совершил отвратительный поступок, если ты хочешь знать о моем отношении к случившемуся; я всегда буду помнить, никогда себе этого не прощу, и нет дня, когда бы я не вспоминал о Еве, если ты хочешь знать об угрызениях моей совести; я поступил так, потому что Давид был моей семьей, если ты хочешь знать причину.
Тот человек был для меня всем. Поэтому я понимаю… тебя. Поэтому – не осуждаю. Знаю, что ты чувствуешь. – Он поднимает руки, сдаваясь. – Ударь меня. Бей сколько хочешь. Давай. Я заслужил. Только не считай врагом. И хоть немного послушай. Ты попала в тот же капкан, в который когда-то попал я. Позволь помочь…
После минуты тишины Виктор сглатывает с таким трудом, что мне слышно.
Я зажмуриваюсь.
Сжимаю кулаки до хруста.
Верить в искренность Виктора – глупость, которую я не могу себе позволить. Однако верю. Такую боль в глазах невозможно подделать. Он боялся потерять родного человека, а я боюсь потерять Лео. Кем бы ни были дорогие нам люди, они единственные, кто забрался к нам в душу и разукрасил ее яркими цветами, подарил желание жить, а не существовать…
– Ты не можешь помочь, – бормочу я, бессильно опускаясь на ковер. Ноги словно отрезало. – Никто не может.
Вырвать меня из капкана и не оставить в нем кусок моего сердца – не выйдет, ты разорвешь меня на части, и вряд ли я смогу потом оправиться.
– Заблуждаешься, Эми.
Я упираюсь ладонями в ковер. Чувствую, как слезы обжигают щеки. Виктор садится рядом и обнимает меня за плечи.
– Лео будто стал моим отражением, – шепчу я. – Если он исчезнет, это все равно что подойти к зеркалу и вместо себя… увидеть пустоту.
– Зеркало можно разбить, – едва слышно отвечает Шестирко.
Я кладу лоб на поджатые колени.
Виктор притягивает меня ближе и тихо продолжает:
– Давид был мерзавцем, но не со всеми. Для меня он был самым родным человеком в моей никчемной жизни. Так сложилось. А я… иногда я совершал чудовищные поступки ради тех, кого любил. Для меня он был братом, Эми. Другой семьи у меня не было. Вернее… у меня был отец, но… вот уж кого лучше бы не было, понимаешь? Разумеется, это не оправдание и не аргумент. Я виноват. Я подонок. И я… – Он вздыхает.
