Мне томно улыбаются две подрумяненные ультрафиолетом куры с цветастыми чемоданами в руках.
— Мы знакомы? — напряжённо морщу лоб.
— Сара и Татум, — недовольно тянет кура, что посветлее перьями. — Фестиваль Burning Man в прошлом году, помнишь? Красная четырёхместная палатка?
Приглушённый матрёшкин рык вибрацией отдаётся в руку.
— Не помню, — говорю. Да даже если бы и помнил, какая на хрен разница. У меня здесь жизнь под откос летит, чтобы воскрешать в памяти перепихоны годичной давности, пусть даже и групповые.
Куры продолжают что-то кудахтать мне в спину, но я их уже не слышу. Потому что впереди вижу то место, где должен сказать свой стоический «гуд-бай» и не захныкать.
Матрёшка останавливается первой, устремляя на меня свои кошачьи зрачки. Сканирую её лицо глазами, складывая в голове слайд-шоу под тягучую Colorblind. Так много хочется ей сказать, но слова застревают в скованном спазмом горле. Я долбанный дилетант в том, что касается чувств. Икающий младенец, едва начавший ходить.
Наверное, нужные слова найдутся позже, а сейчас я просто не знаю, что делать. Не верю, что это конец, но доказательств и фактов, чтобы подкрепить эту веру себе и в ней нет. Матрёшкина жизнь на восемь часов опережает мою, и я пока не придумал, как за ней угнаться. Точно знаю одно, я никогда не найду такую, как она. Потому что на моей матрёшке стоит гравировка Made in Russia, и никакой китайско-американский суррогат её не заменит.
— Сла-ва... — открываю рот.
— Послушай, Гас, — тон матрёшки твёрдый и уверенный. — Нам было хорошо вместе, и я бы соврала, сказав, что мне сейчас легко, но давай посмотрим фактам в глаза, это всего лишь две недели. Слишком мало для двух взрослых людей, чтобы воспылать друг к другу чувствами на всю жизнь."
"Наверное, в этот момент я похож на жертву неудачной лоботомии: рот приоткрыт, взгляд отупевший, пока слушаю, как железная русская леди раскладывает за меня мои чувства по полочкам.
— Я бы хотела сказать, что мы сможем поддерживать отношения на расстоянии, но мы оба знаем, что шляпа никогда не ошибается.
Предмет «Моногамия» никогда не был в почёте у факультета Слизерин, Малфой. Я всё понимаю, правда, и ничего от тебя не жду.
И пусть грохот её словесных выстрелов заглушается прижатой к дулу подушкой, мне ни хера от этого не легче. Малфой? Сейчас я, скорее, труп Седрика Диггори.
— Slava, nam pora, — слышится голос нетерпеливый голос Ирины.
