– Скорее всего, и предметы из квартиры были взяты для отвода глаз, чтобы присутствие тут незнакомца можно было подтвердить. И на дачу в тот же вечер Лена и Веня уехали потому, что им нужно было спрятать эти предметы хорошенько. Оставлять их в своей квартире было рискованно. Выбрасывать – тоже, да и жалко. Они же скупые до невозможности, эти ребята-душегубы. Ради денег на что угодно готовы.
– Ты знаешь, Лена в одном разговоре как-то сказала мне, «мы с Веней оба такие – семейные. Нас любое дело не тяготит, если друг для друга».
Оказывается, это относилось и к тому, что их убийство не тяготит тоже. Это же все друг для друга, для семьи, для будущего ребенка. И в этом есть что-то такое невыносимо низменное, животное, что меня начинает тошнить, когда я про это думаю. Уж лучше ненавидеть, чем так любить.
И, сказав это, Дина горько расплакалась. Борис погладил ее по лицу, неловко из-за стянутых распухших рук, и снова поцеловал. Этот поцелуй, сначала очень нежный, практически невесомый, становился все крепче и настойчивее, бархат и шелк на губах Дины превращались в сталь, правда, расплавленную, огненную, тягучую, очень горячую, которая поджигала кровь внутри, прогоняя въевшийся в тело холод.
– Слушай, Резникова, – Борис оторвался от Дины и теперь смотрел ей в глаза, требовательно и настойчиво, как умел только он, – а как это я умудрился столько лет без тебя прожить, а? Почему я, непроходимый тупица, так бездарно упустил все эти годы. Тебе сейчас тридцать четыре? Ну да, правильно. Я мог разглядеть тебя еще в восемнадцать, и последние шестнадцать лет моей жизни не были бы такими бестолковыми, честное слово.
– И мои, – сквозь слезы сказала Дина. – Я же в тебя влюбилась тогда, в Одессе, когда мне было десять лет. Ты был такой взрослый, ответственный, надежный. Ты так меня опекал и так обо мне заботился, что я придумала себе, что тебе нравлюсь. Что я – принцесса, а ты – мой принц. А потом я как-то рассказала про это маме, а она ответила, что все это глупости. Что ты взрослый уже мальчик, у тебя своя жизнь, в которой не может быть места такой малявке, как я.
И я потом всегда смотрела на тебя именно как малявка. И даже мечтать не смела, что когда-нибудь смогу быть для тебя чем-то большим.
– Вот встречу Анну Григорьевну, скажу ей пару ласковых, – шутливо пригрозил Борис. – Почему это она ограждала тебя от моего влияния. Боялась, что я тебе жизнь испорчу, наверное. Хотя ты знаешь, тот человек, которым я совсем недавно был, вполне мог. Испортить тебе жизнь.
