Но мне было все равно. У меня были другие.
А сейчас? Сейчас мне не нужны любовницы. Не нужны продажные утешительницы. Мне нужна жена. Моя Вика.
А она... она мягко отворачивается. Отвергает. С любовью мстит.
И черт возьми, я понимаю – она права. Права на все сто. Я был сволочью. Полноценной, законченной сволочью. Я не видел в ней человека, только фон для своей жизни, терпеливую хранительницу очага, пока я наслаждался чужой лаской. Не уважал. Ни капли.
Воспринимал ее покорность как должное. Как естественный порядок вещей.
Ведь так жили все! Отец, друзья, партнеры по бизнесу…
Возмутительно? Ничего возмутительного! Так было устроено. Так я хотел, чтобы было устроено.
Накрываю лицо руками. Ладони шершавые, пахнут лекарственной пылью от разбитых таблеток. Глубокая, рвущая грудь вина. Она жжет изнутри, как кислота.
— Прости, Вика. Я был плохим мужем."
"Шепчу хрипло, в ладони. Слова тонут в тишине коридора. И слезы – горячие, постыдные, мужские слезы – пробиваются сквозь пальцы. Соленые на губах.
Легче умереть. Честно. Прямо сейчас. Чем жить с этим осознанием всей своей подлости, прожитых впустую лет, сожженного доверия.
Может, потому мужики и дохнут раньше баб? Грешили больше. А потом приходит расплата – не инфарктом, нет. Виноц. Она заполняет все. Не дает вдохнуть полной грудью. Каждый вдох – с усилием, с болью от этой... этой правды о себе.
Но наша дочь Мира вырвалась. Громко, скандально, с дикими возмущениями разорвала свой порочный круг.
Сказала «нет» мужскому скотству.
У нее получилось. Она спасла себя. Себя и Пашу. Паша сейчас задумается и может остановиться, оглядеться, задуматься…
А мы с Викой... Мы застряли. Осталось только доживать. Сидеть по разным комнатам в этом огромном, холодном доме, полном дорогих безделушек и лепнины. И вспоминать. Бесконечно вспоминать прошлое. Жалеть. Тосковать по тому времени, когда еще можно было все исправить.
У меня был шанс. Множество шансов быть другим, но я их просрал. Самодовольно и высокомерно. Просрал.
Тишина за дубовой дверью все так же абсолютна. Я сижу на холодном полу, прислонившись к двери затылком и вытираю жалкие стариковские слезы.
А в роскошном полумраке коридора пахнет пылью, дорогим деревом и строгим ледяным парфюмом моей жены.
— Прости меня, Вика… Прости… Я был плохим мужем…
45
Пальцы дрожат, когда застегиваю последнюю пуговицу на простом льняном платье. Сдержанный беж – ничего яркого, ничего вызывающего.
Не свидание же, в конце концов.
