Когда-то моя любовь раздражала моего мужа.
Теперь она Сашу заставляет оглядываться назад и вспоминать ту милую влюбленную дурочку, которой я раньше была.
Я слышу грохот. Наверное, Саша перевернул стул.
44
Я иду медленно, тяжело. Каждый шаг – это усилие. Тапки с мягкой подошвой шуршат по паркету, чуть шаркая. Семьдесят лет – это не просто цифра, это груз в костях, в коленях, которые сейчас ноют тупой, знакомой болью. Простреливает при каждом переносе веса. Хрустят суставы – сухой, неприятный звук, будто внутри перетирается песок.
Останавливаюсь рядом с ее дверью. Внутри – абсолютная тишина. Ни шороха простыни, ни ровного дыхания сна.
Ничего. Как будто за этой массивной дубовой плитой – вакуум. Стою, затаив собственное дыхание, напрягая слух до боли.
Хочется услышать хоть что-то, хоть малейший признак жизни, что она там, за этой преградой. Хоть вздох. Но тишина мертвая, звенящая. Делаю еще один шаг вперед, почти касаясь дверного косяка.
Подхожу вплотную. Дуб холодный и гладкий под моими пальцами.
Заношу кулак. Хочу стукнуть. Хочу услышать ее голос, даже злой, даже насмешливый.
Но рука замирает в сантиметре от темного дерева. Пальцы дрожат. Она не откроет. Знаю это с ледяной ясностью. Не откроет. Проигнорирует. Как игнорировала годами мои ночные возвращения, пропахшие чужими духами.
Силы покидают ноги. Приваливаюсь спиной к холодной двери. Медленно, с хрустом и прострелом в коленях, сползаю по ней вниз, пока не окажусь сидящим на полу. Паркет холодный даже сквозь ткань пижамы. Затылок прижимаю к твердому дубу.
Закрываю глаза. И прошлое накатывает волной, горькой и беспощадной.
Сколько их было? Женщин. Лица стерлись, имена забылись. Калейдоскоп накрашенных губ, надушенных декольте, дежурных стонов. Ни одной – о чувствах. Все – о сливе. О снятии напряжения после очередной сложной сделки, после ссоры с партнером, просто от скуки.
«Сливные бочки» – вот точное слово, которое вертится сейчас в голове. Удобные, доступные, одноразовые сосуды для выплеска накопившейся грязи, чтобы потом, очищенным, вернуться домой.
К ней. К Виктории. Которая всегда встречала. Со сдержанной милой улыбкой.
Ни криков, ни слез. Ничего.
Только однажды... Однажды был огонь в ее глазах. Когда я принес домой Мирру.
Маленький сверток с чужими глазами. Она вспыхнула тогда! Горячо, ярко, сказала: «Чересчур! Унеси немедленно!» А я... я приказал ей заткнуться и принять. «Это теперь твоя дочь». И после этого... после этого тишина. Вечная тишина. И в постели – лед.
