Хотели белую пушистую свадебку? Хотели, — подхожу к лестнице ближе, — хотели красивые фотографии, хотели лживых поздравлений и пожеланий счастья той, кто залетела от женатого мужика?
— Он уже не твой муж! Отпусти его! — не думает отступать. Давит на жалость, на мою женскую сознательность. — Ну, что ты хочешь?
Спешно спускается ко мне, прет ко мне жалостливой коровой и хватает за руки, заискивающе заглядывая в глаза.
— Я знаю… Знаю, это ревность… Но он теперь чужой мужчина… Не твой. Тебе надо смириться, моя хорошая, и жить дальше…
— Ой, а, может, не вам указывать моей маме, как жить? — Поля встает рядом плечом к плечу.
— И нет, мама никогда не будет чужой для папы."
"— Чужой? А, может, обратно станет родным? — наклоняюсь к ней. — Может быть, я захочу вернуть обратно… Просто потому, что могу. Потому что знаю, как это сделать.
Я вижу, как ее лицо багровеет. Хорошо.
Сама же полезла, теперь наслаждайся.
— Пожалей ты эту дуру молодую, — тетка стискивает мою руки сильнее до боли, — она же еще беременная… ребеночка ждет… наследника…
— А еще есть мы, — Поля ревниво хмыкает, — или нас тоже по боку? Удобно устроились.
— А такой и был план, — вглядываюсь в испуганные и заплаканные глаза тетки, — что мы все дружно обижаемся, громко ругаемся и исчезаем. Встреч не ищем, униженные и оскорбленные, ничего не требуем…
Тетка отдергивает руку отступает обратно к лестнице:
— Не по-христиански поступаешь, — раздувает ноздри, — не по-божески… Последнее дело возвращать себе бывшего мужа. Жадная ты! Сама пожила с ним, теперь дай нашей девочке!
29
Брусчатка под ногами холодная даже сквозь тонкие подошвы шпилек.
Ветерок треплет подол моего алого платья, и запах лепестков роз из мешочков в руках гостей смешивается с духами и нервозностью толпы. Организаторы в строгих черных костюмах суетятся, как муравьи, расставляя людей по краям ковровой дорожки. Их голоса, натянуто-вежливые, режут воздух:
— Пожалуйста, дорогие гости, займите свои места! Сейчас молодожены выйдут! Лепестки — вверх, когда появятся! Радости, улыбок!
Тетка Божены, та самая, что пыталась давить на жалость, отступает от меня.
Ее круглое лицо все еще пунцовое от злости. Она бросает мне через плечо, шипя так, что слюна брызжет:
— Проваливай, пока цела! По добру, по здорову! А то сама потом пожалеешь, шалава!
Полина делает стремительный шаг вперед, подбородок вскинут. В ее глазах — не моя истеричная ярость, а холодный, стальной блеск, точь-в-точь как у Павла, когда он решает сломать сопротивление.
