Сквозь пальцы прорывается предательская влага — слезы, которые я так отчаянно пыталась сдержать перед ними. Но теперь уже неважно. Здесь, в этой кабине с зеркальными стенами, я вижу свое отражение: бледное лицо, тушь слегка размазана, губы сжаты в тонкую ниточку.
«Мумия», — снова всплывает его слово.
Я резко опускаю руки и впиваюсь ногтями в ладони. Боль — хоть какое-то подтверждение, что я еще жива.
Динг.
Первый этаж. Двери расходятся, и я выхожу в холл, и ко мне решительно шагает консьержка. В глазах горит ярость.
Резко останавливается передо мной и молча протягивает белую флешку:
— Вот. Та самая запись.
9
— Мам, почему ты молчишь?
Мама сердито поправляет бутоны высоких роз в вазе. Спиной ко мне. Её строгий пучок на голове меня нервирует.
Как в детстве.
Мама всегда, когда злилась, собирала волосы в тугой пучок, вставала ко мне спиной и чем-то занимала руки, пытаясь сдержать в себе гнев и раздражение.
Сегодня её руки заняты розами, которые, вероятно, утром отправил ей мой папа.
Он каждый день отправляет ей букеты цветов.
Я восхищалась отцовской любовью к маме, но после сегодняшней встречи и слов о том, что я истеричка и должна быть умной женщиной, я… растеряна.
Мой отец тоже изменяет маме, а она терпит? Принимает? Не видит в этом проблемы?
— Я не знаю, что тебе сказать, — пожимает плечами и отрывает нижний подвядший лепесток, — кроме того, что тебе стоит успокоиться.
И опять замолкает.
В западной гостиной просторно, и окна открыты нараспашку, но я задыхаюсь.
Я в королевстве кривых зеркал.
— Тебе уже возраст не позволяет истерики и слёзы, — откладывает лепесток на стол. — Но ты… уже дров наломала, поэтому какой я могу дать тебе совет?
— Дров наломала?
— Да, — мама оглядывается. — Мира, милая, тебе сколько лет? — сама отвечает на вопрос. — Сорок пять. Мозги где?
Я медленно моргаю.
— Измена — это не конец света, — с осуждением вздыхает. — Ты себе в разы усложнила жизнь с разводом, но твоё право. Ты ещё витаешь где-то в облаках…
— Значит, тебе отец тоже изменяет? — горько усмехаюсь я.
— Сейчас уже успокоился, — мама мягко улыбается уголками губ, а в глазах нет ни тени злости или ревности, — и ты хоть раз была свидетельницей моих криков? М? Наших скандалов? Или я позволяла посторонним людям слышать мои истерики?
— Нет, — медленно отвечаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Мама никогда не кричала на папу и никогда не плакала на публике. Всегда была мила, нежна, спокойна и очаровательна.
