– Хорошо, но мы не закончили! – обещающе прошептал он, разворачиваясь и наконец оставляя меня одну.
Кажется, я всё же переоценила свои возможности, соглашаясь на эту авантюру.
– Тише, моя хорошая, тише, – укачивала я ревущую дочь. На вторую неделю нашего пребывания на острове у малышки начал резаться зубик, и она уже полночи не могла успокоиться и заснуть. Мазь, которой я мазала ей десну, срабатывала совсем ненадолго.
– Дай ее мне, – в который раз потребовал Глеб, но, если раньше тон его был просящим, сейчас в нем звучала бескомпромиссная настойчивость.
Тяжко вздохнув, я послушно передала ему рыдающую Васю, чувствуя, как отваливаются мои руки.
– Всё хорошо, – прижал он ее к себе, наклоняясь и целуя в лобик.
Мы сегодня конкретно поцапались с Глебом, и мне было неуютно находиться рядом после этого. В пылу злости я чуть было не сказала ему правду о наших отношениях, но в последний момент всё же нашла в себе силы сдержаться.
Его настойчивость и моя собственная слабость перед ним привели к взрыву, после которого он ушел спать в другую комнату, но плач дочери привел его обратно в спальню.
Хорошо, что детская и комната Османа с Ксюшей находились в другой части дома, и плач Васи их не побеспокоил.
Глеб раскачивал дочку, крепко прижимая к себе, отчего она ненадолго замолчала, лишь время от времени жалобно хныкая. Еще и температура поднялась, из-за чего она была более беспокойной, чем обычно.
– Пойду принесу бутылочку, – прошептала я в надежде, что она хоть немного поест и успокоится.
Глеб лишь кивнул, продолжая укачивать ее.
Я прекрасно понимала его состояние, он был обижен и зол. Не понимал моего отношения и сходил от этого с ума. Но он всё так же молчал о своей жене. Расскажи он мне всё сам, я, возможно, смогла бы дать ему шанс, но его молчание снова возвращало нас в исходную точку.
Ничего не изменилось: ни Глеб, ни его отношение ко мне. Потеря памяти не сделала из него другого человека."
"Да, он хорошо относился к дочери, был обходителен и нежен со мной, но, когда я оставалась одна, без его пагубного влияния, мой здравый смысл возвращался в полной мере, и я начинала корить себя за слабоволие.
Мне нужно было набраться храбрости и принять решение. Объективно говоря, Глеб был в порядке. Его рана зажила, и общее состояние было стабильным. Так что я могла без опасения рассказать ему всё о его потери памяти и о наших отношениях. Рассказать о шантаже его бабушки и, расставив все точки над «i», потребовать свободы от него и его сумасшедшей бабули.
