Долго верчу в руках последний элемент дресс-кода, присланный мне тогда Денисом. Пробка вызывает у меня трепет, сама все же я не решаюсь, но бархатный мешочек с ней внутри забрасываю в сумочку. Все должно быть по-честному. Увиливать не буду.
Платье выбрано максимально глухое, в нем я произвожу впечатление синего чулка, застегнутого на все пуговицы, зато оно расстегивается в одно движение.
Последнее, что я делаю после того, как ровно в семь раздается звонок от Гордеева, и я слышу его сухое «Выходи», это вскрываю Лешкину заначку коньяка и хлопаю рюмку.
Не для храбрости, а для притупления эмоций.
Фу. Ну и гадость! Ничего не понимаю в коньяке. Как люди это пьют вообще?
Ну все, Ксюша. Пора.
Тело в дело.
Накинув пальто и вжикнув молниями ботильонов, по привычке перед выходом смотрю на себя в зеркало.
Мы же когда смотрим на себя, себя-то и не видим. Так, беглый взгляд все ли в порядке с одеждой, не размазалась ли тушь, не кричащая ли помада.
Только детали. Мы не чувствуем самих себя в этом отражении.
Расшатанная стрессами последнего времени психика, именно сейчас требует от меня замедлиться.
Посмотреть на себя. А что видят другие? Какой, я хочу, чтобы меня видели?
Автоматическим жестом тянусь к пузатому флакону духов.
Даже тут автоматика. Никакой осознанности.
У меня ведь три пузырька с парфюмом, мне нравятся все. Я выбирала каждый из них под настроение и погоду. И что? Я пользуюсь одним и тем же. Просто потому что привыкла брать тот, что ближе. Стоит удобнее.
Мы все рано или поздно привыкаем брать то, что ближе и удобнее, а не то, что лучше подходит.
Телефон в кармане пальто снова заливается.
Кажется, у кого-то кончается терпение. Ничего. Пять минут подождет. У него вся ночь впереди. Последняя.
Я разглядываю себя в зеркало, стараясь посмотреть как бы со стороны.
Если бы кто-то попросил меня описать себя, это было бы что-то вроде: «Двадцатидвухлетняя девушка среднего роста, со светлыми волосами, симпатичная, миленькая, худощавая».
Чувствуется в этом описании что-то средненькое, да?
Изо дня в день мы все усредняем и в итоге боремся тоже за что-то средненькое.
И получаем чаще всего плохонькое. Зато свое. Ага.
Мама выглядывает их кухни, вытирая руки вафельным полотенцем в снежинках.
– Ксюш, ты надолго? Ужинать не будешь?
– Нет, мам. Я скорее всего с ночёвкой останусь, – дипломатично обхожу я тему, у кого я собираюсь ночевать.
А маме и в голову не приходит, что я еду, будем называть вещи своими именами, заниматься сексом. Да еще и с Гордеевым.
