Среди мерцающего хрусталя и серебра горели свечи, длинная стеклянная стена демонстрировала все, на что ему пришлось пойти ради нее.
– Черт возьми, – прошептала она.
Ривендж сел так же медленно и сосредоточенно, как и шел, сначала оглянувшись, будто желая убедиться, что стул стоит на месте, а затем напряг руки и опустился. Принесенный ею пакетик лежал на столе, и, когда он захотел погладить его, нежные пальцы на таблетках контрастировали с большими плечами и темной мощью, присущей его суровому лицу.
Глядя на него, Элена больше не чувствовала холода, ветра или боли в своей ноге.
Купаясь в свете свечей, с опущенной головой и профилем, таким сильным и настоящим, Ривендж был невероятно прекрасен.
Вдруг он поднял голову и посмотрел прямо на нее, хоть она и стояла в темноте.
Элена сделала шаг назад и бедром почувствовала стену, но не дематериализовалась. Даже когда он уперся тростью в пол и поднялся на ноги в полный рост.
Даже когда двери перед ним открылись по его воле.
Она была не таким хорошим лжецом, чтобы сделать вид, что просто всматривалась в ночь.
И не была трусом, чтобы сбежать.
Элена подошла к нему.
– Ты не принял таблетки.
– Ты этого ждала?
Она скрестила руки на груди:
– Да.
Ривендж обернулся к столу и паре пустых блюд:
– Ты говорила, их нужно принимать во время еды.
– Да, говорила.
– Ну, похоже, что тогда тебе придется смотреть, как я ем. – Элегантное приглашающее движение рукой было побуждением, поддаваться на которое она не хотела. – Посидишь со мной? Или предпочтешь стоять здесь на холоде? О, погоди, может, это поможет определиться.
– Полностью опершись на трость, он подошел к свечам и задул их.
Завитки дыма над фитилями казались ей панихидой по всем угасшим возможностям. Он приготовил для них милый ужин. Сделал над собой усилие. Красиво оделся.
Она зашла внутрь, потому что уже достаточно подпортила его вечер.
– Присаживайся, – сказал он. – Я вернусь со своей тарелкой. Только если…?
– Я уже поела.
– Разумеется. – Он слегка поклонился, когда она отодвинула стул.
Ривендж оставил трость у стола и вышел на кухню, держась за спинки стульев, буфет и косяк двери. Вернувшись через несколько минут, он повторил схему свободной рукой и затем с предельной концентрацией опустился в кресло во главе стола. Подняв блестящую серебряную вилку, он, молча и осторожно, разрезал свое мясо и начал есть его со сдержанностью и манерами.
Боже, она чувствовала себя стервой года, сидя перед пустой тарелкой в застегнутом на все пуговицы пальто.
