По сути можно было жить так годами, вынашивая план побега, вот только этот псих ещё с ними и разговаривал, и этими разговорами он доводил их до крайнего чувства безисходности, которое ломало всю надежду на спасение.
Потому что все они были одиноки и их даже никто не искал, К тому же их мучитель и был их самой главной надеждой на выживание, они полностью зависели от него и если бы что-то случилось с ним, они умерли бы прямо здесь, под землёй. И это ломало их ещё больше.
Для Кати условия игры были другие, Семён считал её вишенкой на торте среди всех его жертв.
Она была для него самой приятной собеседницей, перед которой он будто хвалился своими достижениями, в подробностях рассказывая обо всех убийствах.
Глядя на поведение Кати в плену, тугой комок боли за неё в груди Вадима будто рассасывался, она не вела себя как жертва, она не плакала, не бросалась на стены в истерике, Катя собралась и приняла правила игры, вынашивая план — выжить. Она спокойно готовила еду, постоянно ходила по помещению, чтобы не застаивалась кровь, читала медицинские справочники, которые подготовил для не Прораб.
Она готовилась принять роды у самой себя. Ей было страшно, но она не показала этого ни разу."
"Катя постоянно пела, свои любимые песни, на всех языках, что знала, поглаживая живот. Власов не давал пленницам ни смотреть телевизор, ни слушать музыку, ни читать, они всегда были наедине сами с собой, и это сводило их с ума, кого-то раньше, кого-то позже. Лишь для Кати он сделал исключение, ему будто доставляло удовольствие смотреть, как она старается понять, вчитываясь в пособия по родам для будущих акушеров, что ей делать, когда придёт время.
В камере не было часов и пленницы понятия не имели, сколько сейчас времени, Семён всегда приходил вечером, только так они узнавали, что прошёл ещё один день. С Катей он был всё время, потому что прятался вместе с ней под землёй.
Семён испытывал отвращение к женщинам, особенно к их обнажённым телам, его буквально передёргивало, когда Катя в последнюю неделю пребывания в его тюрьме перестала носить штаны от пижамы и надевала только специальную сорочку для рожениц длиной до колен.
Его лицо выражало крайнюю степень омерзения, настолько ему было противно смотреть на её голые, слегка отекшие щиколотки и он постоянно отворачивался, разговаривая с ней. По причине его отвращения камер не было в туалете и ванной комнате.
День икс настал.
