– Даже не думай, – ничего не спросив, сказала она, – ничего не получится.
– Почему? – еле выдавил он.
– Потому, – отрезала бабка Зина. – Потому что если ты сам – ну ты понял, то к сестре-то не получится. Не возьмут тебя к ней. Она невиновная, будет в блаженстве и в благодати, в раю. А ты, самоубивец, пойдешь в самое пекло и будешь вертеться на сковородках! В ад тебя заберут, Димка, в преисподнюю! Так что живи, – с тяжелым вздохом добавила Зина, – живи, паренек. Хоть и будет несладко.
И еще – уезжай отседова. В другой город съезжай. Чего тебе здесь – одно напоминание. Да и папка с мамкой всю жизнь будут корить. А Дашке твоей хорошо, не сомневайся! Спокойно ей, безгрешной душе. Спокойно и тихо в райских садах.
Он так и сделал. И еще – всю жизнь благодарил бабку Зину. Всю жизнь помнил ее слова и благодарил.
Спустя годы он поставил сестричке памятник – красивый, из белого мрамора: девочка с косичками играет с котенком. Девочка как живая, веселая и беззаботная.
Памятник он привез из Москвы, долго присматривался и наконец выбрал скульптора. И тот не подвел – мраморная Дашка была точной копией Дашки живой.
На следующий день после получения папки с бумагами и Адиного письма с завещанием по поводу похорон он вылетел в Италию. Выполнил все четко, по подробно расписанным пунктам – выбор похоронных принадлежностей, цвет гроба – неужели он снова этим занимается? – отпевание в маленьком местном католическом храме, похороны на старом деревенском погосте в заранее купленном и подготовленном месте, на самом краю обрыва, с видом на озеро, под огромным раскидистым старым дубом.
Все, как хотела Ада.
Хоронили ее всей деревней – так принято. Суровые и молчаливые местные жители, опустив глаза, осеняли себя крестами. Перекрестился и он.
Потом, когда все разошлись, он увидел брезентовый стул, наверняка принесенный кем-то из соседей. Рядом со стулом стояла бутылка граппы, и Калеганова тронула эта забота.
Он сел на этот шаткий, неудобный стул, открыл бутылку и отхлебнул из горла. Вид на озеро был необыкновенным. «Аде будет здесь хорошо и спокойно», – подумал он и, шатаясь, пошел домой. Он проспал больше суток в чем был, не раздеваясь и не вставая по нужде. И этот сон был спасением.
Две ночи Калеганов ночевал в Адином доме, теперь уже своем, и это было странно. Назавтра просидел у нее на могиле до заката солнца.
