Еще Люба мечтала о собственной квартире, которую она обставит по своему вкусу. И безусловно, в ней не будет такого балагана, как в квартире свекрови. И такой стерильной чистоты, как в квартире родителей. Там тоже с перебором, если по правде.
– Папа, мамочка! – как-то за ужином сказала Люба. – А у меня есть жених!
Папа с мамой переглянулись.
– И между прочим, еврей! Как ты, папа, советовал! – И Люба по-дурацки хихикнула.
Придя немного в себя, папа кивнул:
– Поздравляю! Представишь будущего зятя?
Люба расплылась в счастливой улыбке:
– Конечно! И, думаю, совсем скоро!
Слышала, как папа шепнул маме:
– Хорошо, что еврей.
Они и семьянины что надо, и сейчас все повально едут.
– Куда? – испуганно спросила мама. – В Израиль?
– Не только, – ответил папа. – В основном в Америку.
Мама громко вздохнула.
Разговор, поставивший точку над i, случился спустя три недели.
Завела его Люба. Глупый разговор, дурацкий, но хорошо, что он произошел. Вернее, ничего хорошего…
– Когда поженимся? – переспросил и почему-то развеселился Гриша.
– А что, мы собирались жениться?
– Ну не сейчас, – надулась Люба, – но когда-нибудь. Например, на четвертом курсе! Или ты вообще об этом не думал?
Люба почувствовала обиду. А может, Гриша, как обычно, шутит, прикалывается? Он же говорил, что любит ее? Что из нее получится прекрасная жена? Нет, точно прикалывается! Просто дразнит ее, насмехается!
Но насмехаться он вроде не собирался, а даже наоборот – как-то сник, погрустнел, растерялся."
"– Понимаешь, Любка… тут дело такое… Мы, Любань, уезжаем! В смысле – валим отсюда.
В Америку. Насовсем. И визы уже получили, и билеты заказаны. Короче, через месяц. – В глаза ей он не смотрел.
Окаменевшая, Люба молчала. Дышать было трудно и больно. Голос пропал, из горла вырвались простуженный сип, клокотанье.
– И ты молчал? – просипела Люба. – Если бы я… не спросила, ты бы молчал? Молчал до конца? До самого конечного конца этого месяца? Ты бы мне ничего не сказал? Просто уехал бы – и все? Я бы позвонила тебе, а там никого? В смысле – пусто?
Он долго молчал.
Наконец, ответил:
– Молчал, потому что трус. Боялся. Сказать боялся, реакции твоей боялся. Всего боялся, понимаешь? Как в глаза тебе посмотрю. Что отвечу. Как объясню. Я трус и дерьмо, понимаешь? Вот скажи – зачем тебе трус и дерьмо?
– И вправду – зачем? – усмехнулась она и медленно побрела по бульвару. Потом обернулась: – Только не догоняй меня, умоляю.
А он, кажется, и не думал.
