В вонючие забегаловки типа сосисочных, рюмочных или пельменных идти не хотелось. А в обычных столовках было еще противнее, да к тому же имелся шанс отравиться. Если были голодными – покупали бублики, двести граммов вареной колбасы, бутылку лимонада «Буратино» или пакет молока. Находили укромную лавочку и начинали свою скромную трапезу, самую вкусную в мире.
В хорошую погоду уезжали за город, было у них свое местечко, а в Гришкином рюкзаке всегда лежал старый спальник.
Иногда ездили на старую заброшенную дачу его приятеля Ваньки.
В маленьком щитовом домике было сыро и прохладно даже в теплые дни, но разве им это мешало? Зато в Ванькином домике можно было не таиться и не думать о том, что их услышат.
А то эти вечные Гришкины «тише»!
– Люб, будь посдержаннее, – смеялся он. – Не дай бог кто-нибудь позвонит в ментовку! И вместо кино отправимся мы с тобой в обезьянник, как нарушители общественного порядка. Интересно, – он делал серьезный вид, – а какая за это статья?
Быть потише она не могла, не получалось.
А он шутил, что это никак не вяжется с ее скромным обликом паиньки и тихони.
Но тут же добавлял:
– Ну да, я забыл: в тихом омуте…"
"Мама с папой знали про «Любашиного мальчика». Так и говорили: «Интересно, какой он, Любашин мальчик?»
Однажды Люба с Гришей зашли в большую, захламленную и безалаберную квартиру Грачей.
Люба смотрела на все с удивлением.
В длинном и широком коридоре горой была набросана обувь разных размеров: сапоги (неужели с прошлой зимы?), детские сандалии и взрослые ботинки, босоножки, туфли, тапочки.
На вешалке висели плащи и пальто, детские куртки и растянутые старушечьи вязаные кофты. На крючке болтались шляпы, кепки, шапочки и платки.
На огромной, метров пятнадцать, не меньше, кухне – Люба таких и не видела – в побитой раковине громоздилась куча немытой посуды, а на плите стояли грязные сковородки и кастрюля с борщом, в которой болтался половник.
Остатки хлеба, крошки, фантики, огрызки. Чашки с недопитым чаем, турка с остатками кофе. «Боже мой, – подумала Люба, – если бы мама такое увидела!»
И везде коробки, коробки, коробки. Одна на другой, поперек коридора – попробуй обойди.
Книги навалены повсеместно: и на журнальном столике, и на стульях, и на креслах, на тумбах и комоде. Не дом, а какой-то книжный развал.
