В этом мы, русские, с ними схожи. Поэтому лучше заранее изучить язык возможного противника.
Комнату словно прохватило студёным сквозняком. Фаина охнула:
— Нет! Больше не должно случиться войны! Хватит с нас горя. Надо верить в лучшее. Посмотри, как налаживается жизнь!
Муж усмехнулся:
— В том числе я люблю тебя и за то, что ты умеешь видеть радугу на горизонте. Дай Бог, чтоб ты оказалась права, но немецким алфавитом всё же займёмся.
Сундук с иконами было решено перевезти ближе к ночи, подальше от любопытных глаз.
Специально под сундук Глеб выгородил в комнате специальную нишу, преобразованную в кровать для Капитолины таким образом, что сундук стал практически не заметен. Ниша задёргивалась шторами, отчего Капитолина пришла в полный восторг.
— Мама, папа, у меня будет своя комната!
С первых дней совместной жизни она стала называть Глеба папой, чем приводила его в состояние блаженства.
В первую совместную ночь Фаина проснулась от щемящего ужаса, пронзившего от головы до пят.
«Боже, Боже, а ведь я могла бы выйти замуж за Тетерина!» — подумала она, и эта мысль показалась ей невыносима своим продолжением.
Разве могла бы она любить его так, как заповедано любить мужа: всем сердцем, всей душой, всем своим существом отныне и до веку?
Невесомым касанием Фаина погладила по щеке спящего Глеба и залюбовалась чёткой линией его крепко сомкнутых губ и каштановой мягкостью коротко постриженных волос вокруг лба. Глеб — и только он мог стать её суженым, и вся предыдущая жизнь была лишь движением к нему, единственному и любимому.
Вот так карабкаешься от несчастья к несчастью, проклинаешь судьбу, плачешь, отчаиваешься, а на поверку оказывается, что каждая новая беда — ступенька к счастью.
Фаина прислушалась к тихому дыханию Капитолины и соскользнула с кровати, чтобы подойти к иконе. От нахлынувших чувств хотелось то ли плакать, то ли смеяться, то ли молиться, уповая и дальше на милость Божью. А когда найдётся Настенька, то чаша её радости наполнится до краёв.
* * *Глеб почувствовал лёгкое скольжение пальцев на щеке и замер в облаке нежности, окутавшем душу.
«Я полюбил её в тот миг, когда увидел, — подумал он, — сердитую, растрёпанную птаху с лопатой в руке и тревожным взглядом».
Мягкое и тёплое состояние блаженства было сродни невесомости в морской волне. Не размыкая глаз, он слышал острожные шаги Фаины по комнате и лёгкое поскрипывание паркета под босыми ногами. Вот она подошла к окну, вот остановилась у иконы.
