Чтобы упросить за Надю, ей потребовалось сделать над собой усилие и дышать ровно. Фаина перевела дух. — Товарищ Балясина, Христом Богом прошу не увольнять Вешнякову.
Она подумала, что зря упомянула Имя Господне всуе, тем более что коммунисты отменили Бога, а уполномоченная совершенно точно член партии. Но Балясина внезапно как-то потускнела и закашлялась, словно поперхнулась табачным дымом из потухшей папиросы.
— Хорошо, будь по-вашему. Оставлю Вешнякову, но только до первого замечания. А вы с сегодня свободны.
Попрошу вас сдать дела Октябрине Кошкиной и больше в детском саду не появляться.
* * *— Как же так? Как же так? Почему? За что? — Скорчившись в комочек на кресле, Надя повторяла эти слова, как механическая кукла с ключом в спине.
Мученически подняв глаза, она посмотрела на портрет мужа на стене, словно ища у него помощи и защиты. Слёзы она забывала вытирать, и крупные капли свободно лились по щекам, оставляя на подбородке мокрые полосы.
— Ведь это твой садик, Фаина. Понимаешь, твой! Ты его открыла, оснастила, выносила, вынянчила, а тебя по доносу какой-то гадины вышвыривают на улицу.
— Сжав кулак, Надя яростно стукнула им по коленке и поморщилась. — Знаешь, я тоже уволюсь. — Она с отчаянием взглянула на Фаину, которая сидела на подоконнике и смотрела в окно.
— Даже не вздумай! В стране безработица, ты не найдёшь другую работу и будешь погибать от голода и холода.
— Не погибну. — Надя упрямо наклонила голову. Даже сейчас, в горе, её волосы лежали красивыми ровными волнами, спускаясь на уши.
— Но если ты уйдёшь, то и я уйду.
— Я другое дело! — Фаина попыталась подавить охватившее её смятение, соскочила с подоконника, подошла к Наде и присела на ручку кресла. — Я не боюсь никакой работы. Встану на биржу труда, я пролетарка, меня поставят на довольствие в первую очередь. Кроме того, у нас с Капитолиной есть паёк от Ольги Петровны. — Она нежно посмотрела в сторону Капитолины, которая с упоением рылась в Надиной шкатулке с рукоделием.
— Я тоже могу встать на биржу труда, — не сдавалась Надя, — и чёрной работы не боюсь.
Фаина погладила её по плечу:
— Да у тебя гимназия на лбу написана. Подумай сама, какая ты пролетарка?
Всхлипнув, Надя уткнулась ей в плечо:
— Всё равно уволюсь. Не смогу каждый день смотреть на доносчиц. Ты подумай, ведь с ними придётся общаться, разговаривать, делать общее дело.
— Смирись, Наденька. Деваться некуда. Кроме того, там наши дети. Мы не можем их оставить.
