Нельзя гневить Бога пустыми жалобами.
Она немного постояла молча, а потом доверительно спросила:
— Вы учительница?
Фаина чуть улыбнулась:
— Нет, я работаю в детском саду.
— А я учительница, — сообщила старушка, — правда, бывшая. И, вообразите, прошлой зимой я совершенно погибала. — Они понизила голос. — Я ведь из духовенства, а значит лишенка. Не имею права ни на пенсию, ни на карточки, ни на работу по специальности. Ни довольствия, ни жалованья. Муж умер, детей нет. Из квартиры, как лишенку, выселили в подвальную комнату.
Голые стены, крысы, плесень. Что делать? Как жить? Оставалось только лечь и помереть.
Рассказанное старушкой до боли напомнило Фаине о собственной жизни и о том, сколько раз за последние годы судьба ставила её на самый край пропасти. Ей захотелось сказать старушке что-то доброе и ласковое, но в голову приходили лишь самые ничего не значащие фразы.
Наклонив голову, она тихо сказала:
— Я очень хорошо вас понимаю.
— Знаю, деточка, — прошептала в ответ старушка, — но ведь главное, что мы выжили, значит, ещё нужны кому-то в этом мире.
Не правда ли?
Фаина кивнула:
— Да. Но как вам удалось получить работу?"
"— О, это настоящее чудо. — Глаза старушки лукаво вспыхнули. — Когда в доме не осталось ни крошки хлеба, я решилась пойти просить подаяние.
Хотя старушка говорила негромко, Фаина обратила внимание, что в кулуаре стало тихо и к их разговору прислушиваются. Впрочем, общее внимание старушку не смутило. Она выпрямила спину и по-учительски обвела взглядом аудиторию:
— Кому-нибудь из вас приходилось просить милостыню?
— Мне, — тихо сказал женский голос откуда-то из-за угла.
— И мне. Когда мальчонкой был, мы с мамкой побирались как погорельцы, — поддержал молодой мужчина в косоворотке, подпоясанной тонким ремешком.
— Вот и мне пришлось смирить гордыню, — склонив голову, старушка взмахнула рукой, — хотя какая там уже гордыня, когда от голода ноги опухают. Встала я на углу Невского проспекта, хочу руку протянуть, но стыд не даёт.
А на улице холод, пурга метёт. Канун Рождества. Из пешеходов — одни патрули. Грех сказать, подумала — постою, пока не замёрзну насмерть. Уж лучше на кладбище лежать, чем так мучиться. Когда стало невмоготу, я начала Рождественский тропарь вспоминать и только про «Свет разума» в уме пропела, как около меня остановился один матрос из патруля. «Документы есть? Кого ждёте?»
Матрос спрашивает, а мне от холода и слово молвить невмочь.
