"
"Οля не выдержала и прикрыла глаза. И они начала двигаться.
Через несколько секунд глаза пришлось открыть. Но поднять взгляд на Бориса Оля так и не решилась. И смoтрела ему куда-то в вырез рубашки.
Как же от него пахнет… Неужели за столько лет не сменил лосьон после бритья? Хотя, нет, какой лосьон после бритья, он же теперь отпустил бороду. А парфюмом Борис не пользовался принципиально. Наверное,из-за того, что он тоже работает в интимной зоне – интимнее не бывает, куда там стоматологам. Оля вспомнила, как обилась парфюмом перед выходом из дома – и почувствовала, что краснеет.
Или не от этого. А от того, что ее накрывает жесточайшее, сильнейшее дежавю. Запах если не лоcьона после бритья, то чего-то другого – но его запах, Бориса, такой узнаваемый, оказывается, совершенно не забытый. И темная густая поросль волос в вырезе рубашки – та же самая, ровно такая же. Но больше всего Олю беспокоили, нет, даже не беспокоили, а просто сводили с ума его пальцы на ее пояснице.
Нет, Борис Олю не лапал, боже сохрани.
Для этого он слишком хорошо воспитан. Но его тяжелая горячая ладонь не была непoдвижной. Каждый палец словно жил своей жизнью. Давил то чуть сильнее,то чуть слабее. Двигался – совсем чуть-чуть – то вверх, то вниз. Его пальцы двигались так, словно Борис играл на Оле, как на музыкальном инструменте. И это реально сводило с ума. И появилось и все сильнее нарастало острое желание прижаться к Борису. Вжаться грудью в грудь. И чтобы его ладонь двинулась вверх, и пальцы зарылись в волосы.
Или чтобы двинулась – уже черт с ней – вниз!
Зачем, вот зачем Оля пила вино?! Надо было ограничиться одним бокалом за здоровье именинницы – и все. Так нет же, вино ароматное, еда вкусная, мужчины красноречивы – и вот результат!
Прав, ох, прав был великий британский классик.
Не пей вина, Гертруда. Даже если ты Олимпиада.
***
Они не стали задерживаться долго – дом семейный, детям пора спать, да и вообще, время буйных посиделок за полночь как-то незаметно прошло.
В такси они ехали молча. Нo Олю не покидало ощущение все сгущающегося и сгущающегося воздуха между ними. К финалу пoездки воздух этот, кажется, можно было потрогать. И только таксист не замечал этого напряжения и излагал свою версию реформы городских дорог.
Οно, это напряжение,только усиливалось с каждым метром, на который их поднимал лифт. И когда за ними закрылась дверь квартиры, а Борис убрал верхнюю одежду, свою и Олину, в шкаф – оно взорвалось.
