Задрав голову вверх, Тихон попытался разглядеть удаляющийся самолет, но он уже исчез в черноте облаков, будто всего лишь привиделся. Странно все это…
Вернувшись в сторожку, Тихон записал в дежурный журнал о небольшом провале на железнодорожном пути, который можно было поправить собственными силами, и, подумав, написал также о странных маневрах самолета без опознавательных знаков."
"Завтра об этом происшествии нужно будет сообщить в НКГБ, пусть они разберутся, что да как… Если ничего не выявится — хорошо! Но бдительность во время войны терять не следует.
Дождавшись сменщика, задержавшегося, по обыкновению, ровно на десять минут, Тихон поплелся в сторону трехэтажного желтого здания с белыми колоннами, где размещался Люберецкий горотдел НКГБ и третий отдел «СМЕРШ» по борьбе с агентурой.
— Куда? — строго спросил у него хмурого вида боец с карабином за плечами, стоявший у самого входа, когда он ступил на каменную ступень парадного крыльца.
— Мне бы к начальнику…
— Что за дело?
— Самолет тут подозрительный над лесом все летал.
Думаю, что он диверсантов сбросил.
— Четвертая комната на втором этаже, — подсказал красноармеец, посчитав, что информация важная, и охотно отступил в сторону.
— Разберусь, — сказал Тихон и зашагал в открытую дверь.
Двое красноармейцев с небольшими котомками за плечами неспешно пересекли железнодорожное полотно и, поскрипывая галькой, попавшей под подошвы сапог, вышли к зданию вокзала.
Один боец был высоким брюнетом лет двадцати восьми в старой шинели и выцветшей гимнастерке.
Другой — росточком пониже и белокурый — сержант лет двадцати пяти, в вылинявшей гимнастерке, на которой красовались орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Потоптавшись немного на перроне и раскурив по папироске, они направились к центру города.
— Служивые! — негромко окликнул их молодой безногий мужчина на костылях.
— Чего тебе? — дружно обернулись солдаты.
— Папироской не угостите?
— С превеликим удовольствием… Где ногу-то потерял? — участливо спросил белокурый, доставая из кармана галифе пачку «Казбека».
— Ах, это, — отмахнулся калека, — на Волховском фронте оставил. Осколком зацепило. Можно было ногу спасти, но как-то не до того было, немец на нас напирал со страшной силой, не было даже возможности голову поднять. Потом гангрена пошла, вот и оттяпали… Эскулапы! Ладно, что хоть живой остался.
— Тоже верно… Держи, — протянул сержант две папиросы.
— О, благодарствую! А вторую за что?
— За героизм и за то, что живой остался.
