Одета она была в простое сатиновое платье, турецкие шлепки на ногах, дешевые розовые сережки в ушах, остатки «химии» на плохо прокрашенных волосах, золотые зубы, короткие, натруженные пальцы.
– Хорошо у вас тут, – сказала я. Надо же было что-то сказать.
Она кивнула:
– Суеты мало.
Мы замолчали.
– А эту давно знаешь? – спросила она.
– Лариску? Давно, лет двадцать тому.
– Нет, я не про Лариску. Я про чумовую говорю.
– Какую чумовую? – не поняла я.
– Ну какую-какую, про ту, с кем ты у ворот трекала. Я так понимаю, что не в первый раз вы увиделись, – объяснила она.
– Вы имеете в виду Лидию? – наконец дошло до меня. – Давно, давнее не бывает, учились вместе в одном классе.
– А-а, – протянула женщина и опять замолчала.
– Вот судьба какая! – сказала я и глубоко вздохнула. – Кошмар ведь, а не судьба.
Женщина с каким-то удивлением посмотрела на меня.
– Жалеешь ее, что ли? – словно удивилась она.
– А что, ее не за что жалеть? – возмутилась я. – Дочь погибла, муж сбежал, сына еле спасла. И сейчас ее жизнь тоже не сахар.
– Я почти обиженно замолчала.
– Не пойму, о чем это ты, – нахмурилась женщина. – За что эту стерву жалеть? Какая дочь, какой сын? Не было у нее отродясь ни дочери, ни сына. Про мужа не знаю, врать не буду. – Она замолчала, сурово поджав губы.
– Да что вы, вы просто не в курсе, – продолжала горячиться я. – У нее страшная судьба, страшная. – Я начала повторяться. – Дочь ее покончила с собой, сын был наркоман, погибал почти, только здесь и спасся. А она – она при нем, только бы видеть его почаще, живет у чужих людей, только бы быть к нему поближе.
"
"– К кому к нему-то? – почему-то разозлилась на меня Ларискина соседка. – Это я-то не в курсе? Перебрала ты, что ли, девка? Какая дочь, какой сын? Любовник у нее тут молодой, пацан совсем, двадцать пять лет. Из приличной семьи – родители такие солидные, дипломаты, что ли. В загранке они были, когда он с этой связался, зеленый еще совсем, двадцати лет не было. И начали они гульбанить во весь рост. Да так гульбанили, что он все из родительской квартиры вынес.
Учиться бросил, пил с этой на пару, из ресторанов не вылезали. Родители вернулись, а он уже и не человек вовсе. Совсем пропащий стал. От этой гадины его никак оторвать не могли. Увозили, прятали, а он опять с ней сходился. На иглу, говорят, подсел. Мать его несчастная мне самой все это рассказывала. Не было от этой стервы никакого спасу – так к нему приклеилась. Не знаю, какими уговорами, правдами-неправдами, привезли его родители сюда.
