На лице его не дрогнул ни один мускул, оно было окаменело-спокойным. И за этой окаменелостью полковник видел огромное внутреннее напряжение человека, у которого все складывается так плохо, что уже нет сил на проявление эмоций.
— Боюсь, что наша Анастасия сломалась.
«Господи, прости меня, как у меня язык поворачивается такое говорить? Стасенька, деточка моя, как же я, дурак старый, смог допустить, чтобы дело зашло так далеко? Все высчитывал, выгадывал, сомневался, тянул, надеялся, что обойдется. Ан нет, не обошлось.
Это ведь ты мне всегда повторяла, что в нашей жизни ничего не обходится и не рассасывается само по себе».
Ларцев молчал, и в глазах его полковник ясно увидел застывший ужас.
— Еще вчера у нее были интересные идеи по делу Ереминой, а сегодня утром она мне заявила, что перспектив раскрытия не видит, все ее версии лопнули и ничего нового она придумать не может. И вообще она плохо себя чувствует и взяла больничный. Что из этого следует?
Ларцев по-прежнему молчал, только ужас в его глазах стал постепенно сменяться безысходностью.
— Из этого следует, — монотонно продолжал Виктор Алексеевич, глядя куда-то мимо Ларцева, — что либо она взяла деньги у преступников, либо ее запугали и она струсила, сдалась сразу же и без борьбы. И то, и другое одинаково мерзко.
— Да что вы, Виктор Алексеевич, быть этого не может, — наконец произнес Ларцев каким-то не своим, чересчур звонким голосом и полез в карман за сигаретами.
«Конечно, не может, — подумал полковник. — Это ты правильно сказал.
Только фокус-то весь в том, что ты так не думаешь. Ты прекрасно знаешь, что ее запугали. Ты говоришь про Анастасию чистую правду, и в то же время врешь. Вот ведь какие штуки жизнь выкидывает! Ладно, стало быть, признаваться ты не хочешь. Я дал тебе шанс, но ты им пренебрег. Твой страх перед ними сильнее, чем доверие ко мне. Давай, доставай свою сигарету, сейчас будешь зажигалку полчаса искать, потом она у тебя сработает на двадцать пятый раз. Тяни время, думай, как меня убедить, что Настя честная, но слабая.
Валяй, сынок, убеждай, я сопротивляться не буду. Поломаюсь для виду и, может быть, соглашусь. Я уже так сам себе противен, что готов согласиться с чем угодно».
Ларцев наконец прикурил, глубоко затянулся, еще несколько секунд искал пепельницу.
— Мне кажется, вы преувеличиваете, Виктор Алексеевич. Это ее первое живое дело, она с ним ковыряется полтора месяца, результата нет, ну и естественно, что она устала.
