Ты что же, совсем меня не уважаешь, если думаешь, что я этого не замечу?
— А ты, значит, заметил, — коротко усмехнулся Ларцев, потянувшись за сигаретой.
— Представь себе, заметил. Хотя долгое время делал вид, что не замечаю. Но больше так продолжаться не может.
— Почему? — осведомился Ларцев, доставая с полки пепельницу.
«Черт возьми, — подумал Константин Михайлович, — не я его спрашиваю, а он меня. И он спокоен, как каменный монумент, а меня аж пот прошиб от волнения».
— Потому что теперь это заметил не только я.
— Кто еще?
— Каменская. Она после тебя передопросила всех свидетелей. Тебе об этом известно? Ты потратил на это безобразие десять дней, а она — еще десять, переделывая за тобой твою же работу. И почти все — впустую, потому что через двадцать дней свидетельские показания уже не те, что по горячим следам. Уж тебе ли этого не знать! Двадцать дней из шестидесяти, отпущенных на предварительное следствие, ушли псу под хвост. Ты ничего мне не скажешь по этому поводу?
В кухне повисло молчание. Ольшанский стоял, отвернувшись к окну, и только слышал, как Володя резко выдыхал дым.
Обернувшись, он изумленно уставился на сияющего улыбкой Ларцева.
— Тебе весело? — хмуро спросил Константин Михайлович.
— Угу, — кивнул Володя. — Спасибо тебе, Костя. Спасибо, что сказал. Жаль только, что не сразу. Чего ж ты тянул так долго?
— С духом собирался. За что спасибо-то?
— Когда-нибудь узнаешь. Нинуля! — закричал Ларцев. — Кончай висеть на телефоне, давай выпьем за твоего мужа Костю. Хороший он мужик!"
"«Хороший мужик» Костя испытывал одновременно разочарование и облегчение.
Конечно, хорошо, что Ларцев не обиделся, не стал отпираться, огрызаться, хамить (хотя Ольшанский знал, что в хамстве ему самому равных нет, поэтому нарушения конвенциальных норм общения были ему не страшны). Но плохо то, что не сказав «нет», он не сказал ни «да», ни «может быть». Он предпочел отшутиться и был при этом отнюдь не наигранно весел. Уж что-что, а искусственную улыбку от искренней Ольшанский отличить умел.
Что же происходит с Володей Ларцевым?
* * *Надя Ларцева, одиннадцати лет от роду, была послушной и очень самостоятельной девочкой. Впервые она осталась «за хозяйку», когда мама несколько месяцев пролежала в больнице. Тогда восьмилетняя Надюша, до того ходившая, держась за мамину руку, впервые услышала отцовские заповеди о правилах личной безопасности. Теперь, когда мама умерла, девочка быстро привыкла оставаться дома одна и решать свои проблемы без посторонней помощи.
