Теперь вот еще два дня проволочки… Плохо. Очень плохо.
— Я буду стараться, Виктор Алексеевич.
— Куда уехал этот художник?
— В Вятку.
— Может быть, попросим местную милицию найти его и опросить? Глядишь, и время сэкономим, — невинно предложил полковник.
— Следователь категорически против. Он настаивает на том, чтобы дождаться возвращения Карташова, — твердо ответила Настя.
— Что ж, ему виднее, — вздохнул Гордеев. — Кстати, Каменская, год кончается, а ты до сих пор не прошла диспансеризацию. Завтра же все сделай.
— Я пройду, Виктор Алексеевич, только не завтра. У меня на завтра запланировано… — начала было Настя, но Гордеев резко перебил ее:
— Меня не интересуют твои планы. Лично в мои планы не входит ежедневно объясняться с поликлиникой. Правила для всех одинаковы. Будь любезна, завтра обойди всех врачей и без справки о прохождении диспансеризации не появляйся. Вечером справка должна быть у меня на столе. Поняла?
— Хорошо, — обреченно вздохнула Настя.
После совещания она заперлась в своем кабинете, ожидая вызова начальника.
Гордеев позвонил ей через несколько минут.
— Ну как, Стасенька? Не очень я тебя?
— Больно, Виктор Алексеевич, — улыбнулась в трубку Настя. — Прямо под дых. Но вы были очень убедительны. В вас погиб Смоктуновский.
— Ладно, иди поплачься, пожалуйся, какой я жестокий. Не забудь на глазах у изумленной публики позвонить в регистратуру поликлиники и узнать, по какому графику завтра врачи принимают. Обо всем остальном мы с тобой, кажется, условились.
Удачи тебе, девочка.
— Спасибо. Я буду стараться.
— Это ты мне сегодня уже говорила, — невесело усмехнулся Гордеев и положил трубку.
* * *Телефон надрывался, но Борис Карташов и не думал снимать трубку. Уже четвертый раз подряд во время звонков на табло определителя номера было пусто. Это означало, что звонили из автомата. Борис внутренне подобрался. Он был спортивным, физически сильным мужчиной, много лет занимался различными видами единоборств. Насколько он был слаб и нерешителен в личной жизни, настолько же смел и уверен в себе во всем, что касалось физического противостояния.
И все-таки ему было не по себе."
"С приглушенным щелчком закрылась дверь лифта. И почти сразу же раздался звонок в дверь. Борис, мягко ступая, подошел к двери и вжался в стену возле вешалки, где его не будет видно входящему. Новый звонок оглушительно дребезжал прямо над головой художника. Еще один. И еще. И наконец клацнул вставленный в замок ключ.
