— А-а, — неуверенно протянул Крахалев, — так бы сразу и сказал…
— А я не сказал, Виктор Иванович?
— Тебя не поймешь, ты такого нагородил, без бутылки не разберешься… Ну, ты и погулял, Макаров! Тебя послушать — прямо свадьба… Почему со всеми не разобрался? Упустил этого, как его, Аннушкина, и с ним еще парочку?
— Виноват, товарищ подполковник! Их чертова дюжина была, а я один. Не уследил за всеми, каюсь. Я арестован?
— На два часа, — засмеялся Крахалев.
— Сядешь в отдельной комнате и напишешь сочинение — как ты провел последние сутки. Со всеми подробностями, ничего не упуская. Личность Маргелова — поищем такого, возможно, реальный персонаж. В деталях опишешь Аннушкина — не только внешне, но и психологический портрет, на кои ты мастак. Твои предположения, где они могли бросить машину. Где ты оставил свою — это, вообще-то, казенное имущество, Макаров… Мы выясним, что произошло на тех складах, — и вообще происходило ли там что-то… А потом решим, наградить тебя или арестовать суток на шестьсот… Иди, Макаров, отдыхай.
Голодный, поди?
— Очень, — признался Алексей, — даже вас бы съел. Меня еще не сняли с довольствия?
— Ой, иди в столовую, — отмахнулся Крахалев, — у них сегодня голубцы. Такие же, как наша контора.
— В смысле?"
"— Ленивые. Все, ступай, капитан, загрузил ты меня по самые гланды. — Крахалев как-то скептически уставился на стопку документов, разложенных веером: — Буду пасьянс раскладывать.
Напишешь объяснительную… тьфу, докладную, можешь отдыхать до завтра. Да смотри, не налегай… на свои сэкономленные «наркомовские».
Голубцы в штабной столовой оказались не только ленивые, но также рыхлые и безвкусные. Качество компенсировалось количеством, но сытнее от этого не стало. Похоже, мясо разжижали не только капустой, но и черствым хлебом, подгнившей картошкой и еще какой-то огородной ботвой.
«Неужели воруют? — размышлял Алексей, давясь произведением местных кулинаров. — Коммунизм еще не построили, а коммуниздят уже все подряд. Давно никого не расстреливали».
Баба Нюра в хате на улице Светлой, где он встал на постой, накормила лучше.
— Нарисовалось ясное солнышко… — ворковала пожилая женщина в платочке, снимая с печи горячие горшки.
