Белели повязки «раненых». Доносились приглушенные русские матерки. Алексей стиснул зубы. Он все понимал — сам критически относился к системе и ее отношению к гражданам. Считал, что ничем нельзя оправдать массовые репрессии — никакой безопасностью единственного в мире социалистического государства. Можно быть обиженным, можно не любить (так обижайся себе где-нибудь в сторонке!), но чтобы переметнуться к фашистам, уничтожать свой же народ… Это было выше его понимания. Подобные люди заслуживали только одного, и даже пули на них было жалко…
Он насчитал двенадцать фигур в рассветной дымке.
Перед строем прохаживался Маргелов, сунув большие пальцы рук за ремень. В стороне переминался лейтенант Аннушкин, посматривал на часы.
— Где этот хренов Дробыч? — донесся его недовольный голос (видимо, по факту он явно был главнее Маргелова). — Васюков, найди его! И буди контрразведчика, хватит уже спать!
Спасибо, разбудили… Нервная смешинка выпорхнула из горла. Сержант Васюков засеменил в направлении колодца, выбежал на окраину базового лагеря, недоуменно повертел головой, позвал отсутствующего бойца и, немного поколебавшись, направился к землянке, в которой ночевал капитан Макаров.
Маргелов что-то внушал своим подчиненным, приказывал заправиться, принять подобающий вид.
Алексей ловил в прицел лейтенанта Аннушкина, но тот сместился вбок, зашел за строй. Тогда он, мысленно ругнувшись, отыскал в прицеле спину Маргелова. Тем временем сержант Васюков вылетел из землянки, как пробка из бутылки! Споткнулся о последнюю ступень, тревожно заверещал, потеряв пилотку:
— Тревога, господин гауптман! С Дробычем разделались, большевик утек!"
"Дальше некуда было тянуть.
Алексей стрелял, как на полигоне по ростовым мишеням! «ППС» плевался свинцом, больно отдавался в плечо. Магазин, дай бог памяти, был заполнен на две трети — для начала хватит. Маргелов вздрогнул — словно оса в спину ужалила, — рухнул на колени, неловко завалился боком. Остальные с криками разбежались и залегли. Конечности в бинтах, измазанные чем-то красным, нисколько не сбавляли прыти, понятно, что муляжи.
Кто-то, лежа в траве, уже срывал с себя повязку. Алексей стрелял короткими очередями. Три неподвижных тела остались на бревенчатом накате. Еще один, задумав перебежать, поймал пулю в бок, и из раны обильно потекла кровь. Катился к дальней канаве лейтенант Аннушкин, ругался по-немецки. Сержант Васюков при первых выстрелах рыбкой отправился за колодец, там и сидел, дожидаясь конца вакханалии.
