Глафира поднялась с кресла, включила кнопку микрофона на пульте и, напрочь игнорируя бушующую рядом Туркаеву, произнесла:
– Господа артисты, напоминаю, что перерыв закончится через… – она посмотрела на часы на левом запястье, – через двадцать пять минут. После чего жду вас всех на сцене для повторного прогона с актрисой Гордеевой.
– Да сейчас! – некрасиво, как-то по-бабски истерично, на миг позабыв о роли и необходимости держать лицо, взвизгнула рядом Туркаева и каким-то стремительным движением, мгновенно вцепившись, рванула у Глаши микрофон из руки.
Глаша и не попыталась сопротивляться и бороться, отступила сразу, ну не вступать же, на самом деле, в пошлую возню с заслуженной артисткой страны, ведущей примой данного театра. Но не менее стремительно успела нажать кнопку на пульте, выключая громкое оповещение.
– Никто не расходится! – кричала в молчавший микрофон Элеонора.
А сообразив, что тот выключен, отшвырнула его, развернулась и прокричала, нещадно надсаживая луженые голосовые связки:
– Всем оставаться на месте!
«Типа: алес капут!» – не удержалась от мысленного комментария Глаша, снова непроизвольно усмехнувшись.
– Я сейчас же вызову Тихона Анатольевича, и мы продолжим репетицию! – распорядилась Элеонора. – Нормальную репетицию, без этой… С ней премьера не состоится, я вам это обещаю! Или без нее, или вообще никакого спектакля не будет!
– Что здесь происходит? – раздался от входа густой, хорошо поставленный голос неосмотрительно упомянутого всуе великого и неприкосновенного Тихона Анатольевича.
Художественный руководитель, царь, бог и отец родной данного театра, величественно вышагивал между рядами, приближаясь к режиссерскому столу в зале.
Тихон Анатольевич Грановский, в прошлом совершенно потрясающий, уникальный артист и вот уже без малого двадцать пять лет руководивший краевым Театром драмы и комедии, был высок, монументален, импозантен, истинно красив особой зрелой мужской красотой, которая с годами делает мужчину лишь более привлекательным, добавляя образу мудрого благородства.
Он до сих пор в свои шестьдесят семь пользовался у женщин невероятным интересом.
Грановский прекрасно знал себе цену, но, как любой творческий человек, нуждался в признании заслуг, напоминании о его величии и вознесении должного его талантам. И принимал это с довольством. А вот пустой, расчётливой лести не любил, чутко определяя любой намек на нее и жестко одергивая льстеца. И мог надолго, а то и навсегда лишить человека своего расположения.
